https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dushevye-systemy/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Да и то все к тому же
окончательному смешению несколько позднее придет".
Русский интеллигент, потерявший национально-религиозное
чувство и ощущающий внутри свою духовную неполноценность вне веры
в Бога, стремится на своем языке убедить себя в его существовании. Но
так как это убеждение идет не от души, а от ума, его рассуждения о Боге
- скорее лекции по философии, чем живое религиозное чувство.
Истинная Вера всегда неотрывна от национального святоотеческого
сознания и предания, передаваемого из поколения в поколение. Там, где
вера отрывается от национального сознания, там она превращается в
абстракцию, отвлеченное понятие, которое не может тронуть и зажечь
человеческую душу.
Что стоят только интеллигентские мудрствования о Софии!
Почти каждый русский "религиозный философ" считал своим долгом
внести свой вклад в разработку этой темы, причем каждый по-разному.
Получилась удивительная по своему абсурду и оторванности от живой
веры система схоластических рассуждений о высшей мудрости,
расположенной между Богом и человеком, а на деле не имеющей
отношения ни к Богу, ни к человеку.
Оторванная от национальной жизни, философия нередко
порождала философские нелепости. Идеал личности, по Соловьеву и
Бердяеву, - некое двуполое существо - "цельная личность, сочетающая
мужчину и женщину", соединяющая мужские и женские добродетели.
Этот идеал полностью осуществим в Царстве Божием, в котором
преображенные тела не имеют половых органов или сексуальных
функций. Следовательно, по мнению этих философов, в Божием Царстве
личности сверхсексуальны и не двуполы.
Для большей части интеллигентов, лишенных национального
сознания, религиозные искания заканчивались отпадом от Православия,
сопровождаемым его оголтелой и чаще всего примитивной критикой.
Православие объявлялось ими оплотом реакции и отсталости, который
необходимо разрушить. Так думала большая часть русских интеллигентов
во второй половине XIX века. Разочаровавшись в Православии, эти люди,
как правило, не переходили в другую веру, а становились самыми
вульгарными атеистами. Вульгарный атеизм - характерная черта многих
русских интеллигентов XIX века, Православие для них - мракобесие, а
священники - обманщики и плуты. Религиозное искусство для них
примитивно и недостойно внимания, ходить в церковь может только
отсталый человек. Идет постоянная травля православных подвижников. В
конце XIX века, например, интеллигенция ведет клеветническую
кампанию против святого Иоанна Кронштадтского.
А он смело и глубоко обличает интеллигенцию, лишенную
национального сознания. "Безумны и жалки интеллигенты наши, -
говорит святой Иоанн Кронштадтский. - Они утратили по своему
легкомыслию и недомыслию веру отцов своих, веру - эту твердую опору
жизни нашей во всех скорбях и бедах, этот якорь твердый и верный, на
котором незыблемо держатся жизнь наша среди бурь житейских и
Отечество наше!"
"Как относятся наши интеллигенты, некоторые учителя и
неблагонамеренные писатели, и многие учащие и учащиеся к святому и
животворящему орудию нашего спасения - Кресту? - спрашивает
русский святой и отвечает: - Они, по невежеству и легкомыслию, не
хотят чтить Креста и не кланяются ему, и не считают его нужным для
себя; значит, переучились и из света христианского вступили в
непроглядную тьму бесовскую; возгордились сатанинскою гордостью и
забыли Того, Кто, будучи Богом, "смирил Себя" ради нас "до смерти и
смерти крестной", чтобы дать нам Собою образец смирения и терпения и
пример послушания Богу и властям земным. Без веры, смирения,
терпения и послушания никто не угодит Богу и не избегнет страшного
правдивого суда Его - вечного огня и ужасного тартара. Но, впрочем,
недоучки и переучки не верят и в личного, праведного, всемогущего и
безначального Бога, а верят в безличное начало и в какую-то эволюцию
мира и всех существ; верят бредням еретика Толстого и подобных ему
безверов, а не Богу Истинному и потому живут и действуют так, как
будто никому не будут давать ответ в своих словах и делах, обоготворяя
самих себя, свой разум и свои страсти".
Святой Иоанн Кронштадтский обращается к "грешникам
нераскаянным и еврейскому неверующему множеству" с призывом -
покайтесь!
В каком положении, наставляет он их, явятся нынешние,
прошедшие и будущие наши неверующие, интеллигенты называемые, и
все декаденты - неверующие и злонамеренные писатели, сделавшие
слово печатное орудием клеветы, обмана, соблазна, торговли и
издевательства над всякой святыней и над благонамеренными людьми?
Пред ними слишком будет действительно то, над чем они глумились, что
они отвергали здесь, над чем издевались.
"Истинно, - повторяет русский святой, - близок день
пришествия страшного Судии или суда над всеми людьми, потому что
уже настало предсказанное отступление от Бога и открылся уже предтеча
антихриста, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего,
называемого Богом, или святынею; тайна беззакония уже в действии,
только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды
удерживающий теперь, - и тогда откроется беззаконник, которого
Господь Иисус убьет духом уст Своих, и истребит явлением пришествия
Своего того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою
силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным
обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для
своего спасения. И за сие пошлет им Бог действия заблуждения, так что
они будут верить лжи (и верят лжецу Толстому), да будут осуждены все,
не веровавшие истине, но возлюбившие неправду".
К концу века вульгарный атеизм уже не удовлетворяет всей
массы русской интеллигенции, лишенной национального сознания, и
рядом с ним возникает другая вульгарная разновидность отношения к
религии - религиозное реформаторство и, в частности, предложение
объединить Православие и католицизм при главенствующем значении
последнего (В. Соловьев). Это выражало не меньше, чем у вульгарных
атеистов, пренебрежение Русским Православием. Были также попытки к
созданию новых религий, все они порождены духовным невежеством их
создателей, представляли из себя чудовищную ересь и, естественно,
терпели крах. Все эти искатели "религии сердца", "религии братства",
"религии человечества", "религии богочеловечества" были по своей сути
жалкими, беспочвенными людьми, не сумевшими устроить даже свою
жизнь, и как щепки выбрасывались на задворки бытия. Но тем не менее
некоторые из них оказывали влияние на молодежь. Так, основатель секты
"богочеловеков" Маликов увлек за собой в США немало молодежи
строить религиозную коммуну, которая, естественно, провалилась.
Отпадение от Православия значительной части правящего и
образованного слоя (фактический отпад, не внешний, - внешне многие
из них могли исправлять церковные обряды) привело к тому, что в конце
XIX века главным оплотом православной веры был простой народ. Он
продолжал верить так, как верили его предки. Однако неучастие в деле
веры образованного слоя, его западный критический взгляд на
Православие подорвали веру и в простом народе, который все в большей
степени стал поддаваться западническим настроениям господ. Но и
господа начинают менять свое отношение к религии, многие из них
понимают свою религиозную ущербность, стремятся восстановить
порванную связь с Православием. Однако стремления эти идут на
западный манер в духе исканий "Философско-религиозного общества", в
них чувствуется эстетство и высокомерное отношение к вере простого
народа. Складывается парадоксальная ситуация: простой народ теряет
веру, а образованные слои безуспешно ищут ее в каком-то
религиотворчестве. "Христианство в России, как и повсюду в мире, -
писал Н. Бердяев, - перестает быть народной религией по
преимуществу. Народ, простецы, в значительной массе своей уходит в
полупросвещение, в материализм и социализм, переживает первое
увлечение марксизмом, дарвинизмом и проч. Интеллигенция же, верхний
культурный слой, возвращается к христианской вере... Старый бытовой,
простонародный, стиль Православия кончился, и его нельзя
восстановить... И простая баба сейчас... стала нигилисткой и атеисткой.
Верующим же стал философ и человек культуры". Бердяев проводит
мысль, что в его время к самому среднему христианину предъявляют
несоизмеримо более высокие требования, мол, верить по-настоящему
может только ученый человек (И!). Это заблуждение очень характерно
для интеллигенции начала XX века, вера для многих из них - предмет
особой науки, который простому человеку недоступен. Православное
мироощущение через добротолюбие и соборность остается вне внимания
многих российских интеллигентов.
Русская интеллигенция перевернула понятия добра и зла. С ее
легкой руки нетрудовые босяцкие элементы общества стали героями, а
настоящие труженики - реакционным элементом.
Праздношатающийся человек без ремесла и дела, по-нашему,
тунеядец, был для Руси явлением довольно редким. Такой человек мог
жить либо на милостыню, либо воровством. Как закон, так и народное
нравственное чувство сдавливало его со всех сторон, не давая
развиваться. Именно поэтому на Руси таких лиц было сравнительно мало.
Но именно в этой нетрудовой и босяцкой среде рождалась и
развивалась своя нетрудовая "босяцкая" культура со своим языком и
фольклором и, естественно, неистребимым презрением к труду и
народной морали.
В середине XIX века происходит в известном смысле сближение
идеологии босячества и некоторой части российской интеллигенции, ибо
те и другие стояли на основах отрицания народной культуры. Именно в
этом сближении и сочетании родились большевистские воззрения на
Русский народ.
Впрочем, в формировании этих воззрений приняли участие два
сравнительно узких слоя российской интеллигенции, относящихся к
"малому народу".
С одной стороны - слой людей, не знавших России, не
понимавших ее богатейшей культуры, не чувствовавших родства с ней,
видевших в ее истории только примеры своих национальных обид и
утеснений. Причем любые ошибки царского правительства объяснялись
представителями этого слоя отсталым характером Русского народа, его
темнотой, дикостью и невежеством.
С другой - слой российских интеллигентов, сблизившихся с
босяцкой нетрудовой средой, выражавших мировоззрение
деклассированных элементов страны, по-своему романтизируя
паразитические элементы общества (босяков, обитателей хитровых
рынков и даже уголовных преступников, видя в них жертву социальной
системы). В любой нации существуют паразитические элементы, не
желающие работать и постоянно противопоставляющие себя творческому
большинству. Любая нация всегда сдерживает рост этих элементов,
пресекая их развитие. У нас же произошло иначе. Разочаровавшись в
трудящемся крестьянстве, не принявшем чужую социальную философию,
разрушение родных святынь именем европейской цивилизации, многие
российские социалисты начали делать ставку на те малочисленные слои
населения, которые, по их мнению, были более отзывчивы на
"революционную пропаганду". Да и идти к ним далеко было не надо. В
любом кабаке или ночлежке можно найти готовых "революционеров"
(челкашей, обитателей хитровок, "романтиков дна"), всей своей жизнью
отрицавших общественные устои. Именно с тех времен для определенной
части российских социалистов деклассированные и уголовные элементы
стали "социально близкими". Именно им были созданы условия
наивысшего благоприятствования, и именно они стали опорой
большевистского уголовного режима на островах ГУЛАГа под тем же
названием - "социально-близких". Трудовой паразитизм
деклассированных элементов воспринимался в подобной среде как
героический социальный протест, нежелание работать - как своего рода
забастовка, пьяное прожигание жизни - жертвенность за какую-то
неосознанную идею.
Именно такую мысль несла пьеса М. Горького "На дне", которой
так восхищались представители российского образованного общества.
Лодыри, бездельники, уголовная шпана становятся положительными
героями. Их немного, но вокруг них создается ореол жертвенности.
Девяносто процентов населения настоящих тружеников-крестьян России
представляются темной массой по сравнению с челкашами. И, о
парадокс! - наступает момент - и о нравственных качествах русского
человека начинают судить по этим деклассированным элементам,
выдуманным "положительным героям". Дешевая романтика "дна"
сбивала с толку даже выдающихся литераторов, заставляя видеть в
представителях "дна" типичных выразителей трудовой России. Так,
например, И. Бунин писал: "Ах, эта вечная русская потребность
праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, - не
просто наслаждения, а именно упоения, - как тянет нас к непрестанному
хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд".
Создателем мифа о героической сущности презираемых народом
челкашей, певцом "романтики дна" и восхваления социально вредных
элементов стал Максим Горький.
Важно отметить воззрения "романтиков дна" на русскую
культуру труда. Они обуславливаются общим отношением к народу -
его "жуткой темноты", "невежественности", "культурного идиотизма". И
вот вывод: "...русский человек в огромном большинстве плохой работник.
Ему неведом восторг строительства жизни и процесс труда не доставляет
ему радости; он хотел бы - как в сказках - строить храмы и дворцы в
три дня и вообще любит все делать сразу, а если сразу не удалось он
бросает дело. На Святой Руси труд... подневолен... отношение (русского
человека) к труду - воловье". Этот антирусский вывод стал точкой
отсчета для теоретических построений российских социал-демократов,
задав заранее ложные предпосылки - мол, русские лентяи, - их еще
надо учить работать, учить добросовестному отношению к труду и
умению жить вообще.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154


А-П

П-Я