https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_kuhni/nedorogie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Таким грязным и хоть вполовину настолько измученным она не видала его в жизни. Ногти были обломаны и щерились черными полумесяцами грязи. Ладони превратились в кровавое месиво волдырей.
Одного взгляда Ванаи хватило, чтобы разрыдаться.
— Ну-ну, внученька, — прошептал он голосом, который девушка впервые смогла назвать старческим: ломким, будто жухлая трава. — Спинелло полагает свои умозаключения безупречными… но меня они не убеждают.
— Ешьте, — велела Ванаи, как он говорил ей часто.
Бривибас принялся за еду, но, жадно выхлебав половину миски, заснул прямо за столом. Девушка потрясла его за плечо, но старик не отзывался. Если бы не редкое дыхание, он мог показаться мертвым. В конце концов Ванаи сумела поднять его и не то отвести, не то оттащить в спальню.
— Я должен подняться завтра до рассвета, — промолвил он сонно, однако внятно. Ванаи решительно замотала головой. — Должен! — не унимался Бривибас. — Я полагаюсь в этом на тебя, иначе они изобьют меня и все равно заставят работать. Я полагаюсь на тебя, внучка. Не подведи.
— Слушаюсь, дедушка, — выдавила Ванаи сквозь слезы и, не сдержавшись, добавила: — Разве не легче было бы дать Спинелло — будь проклято его имя! — то, чего он хочет?
— Легче? Без сомнения. — Бривибас широко зевнул. — Но это было бы… неправильно.
Затылок его коснулся подушки. Глаза старика закрылись, и послышался храп.
Когда Ванаи подняла его следующим утром, она чувствовала себя убийцей. Оттого, что дед поблагодарил ее, становилось только хуже. Она накормила его остатками вчерашней похлебки и собрала узелок — хлеб, и сыр, и размоченные сушеные грибы из корзинки Эалстана. Потом он ушел, а девушка осталась одна в доме. Перестук ставен под ветром то и дело заставлял ее подпрыгивать, точно напуганную кошку.
Тем вечером дед снова вернулся поздно. И следующим. И следующим тоже. Каждый день на принудительных работах словно отнимал у него месяц жизни — а месяцев у него впереди оставалось не так уж много. «Привыкаешь, и легче становится», — говорил он, но это была ложь. Ванаи знала это. С каждым днем дед спадал с лица, пока не начало казаться, что ясными голубыми глазами на нее смотрит оскаленный череп и утешает безуспешно педантично-сухими ремарками.
Однажды утром, когда дед, спотыкаясь, выбрел из дома, Ванаи вдруг застыла посреди комнаты, словно обращенная злыми чарами в мрамор. «Я знаю, что должна сделать», — осознала она с почти мистической ясностью и уверенностью.
«Но это будет неправильно», — прозвучал в голове у нее сонный голос Бривибаса.
— А мне все равно, — ответила она вслух, как будто дед мог с ней поспорить.
Это была неправда. Но Ванаи знала, что для нее важнее. Если она в силах добиться главного — что по сравнению с этим все остальное?
Найти в этом доме перо и бумагу было делом минутным. Девушка знала, что хочет высказать, и сделала это без колебаний чеканным каунианским слогом. Дед одобрил бы ее литературный стиль, хотя прочие аспекты письма не пришлись бы ему по душе.
Сложив листок и запечатав воском и дедовой печаткой, девушка набросила на плечи плащ и отнесла письмо в дом фортвежского крючкотвора, который альгарвейцы сделали своим штабом в Ойнгестуне, и оставила там. Дежурный сержант пялился на нее сальными глазками и облизывал кроваво-красные губы. Девушка сбежала оттуда.
«Все под рыжиков стелешься», — прошипела ей вслед встречная тетка-каунианка.
Понурив голову, Ванаи бежала домой. А вернувшись, принялась ждать. Она ждала и ждала, но ничего необычного не случилось ни в тот день, ни на следующий, ни затем. Каждое утро до света Бривибас уходил на принудительные работы. Каждое утро он все больше походил на бледную тень себя самого.
К вечеру третьего дня раздался стук, которого ждала Ванаи, который она признала. Девушка вздрогнула, рассыпав горох, который собиралась замочить. Хотя она и ждала гостя, к двери она подошла неторопливо и неохотно, будто в дурном сне. «Если я не открою, — мелькнуло у нее в голове, — он решит, что меня нет дома, и уйдет». Но эту мысль сменила другая: «Если я не открою, дед точно погибнет».
Ванаи распахнула дверь. На пороге, как она и ожидала, стоял майор Спинелло.
— Приветствую вас, сударыня, — промолвил он с поклоном. — Могу я войти?
Его церемонность поразила Ванаи. Получил он записку? Да. О да. Девушка видела это в его глазах.
— Да, — прошептала она, пропуская его в дом.
Майор захлопнул дверь за собой, опустил засов, и обернулся к девушке:
— Ты понимаешь, что имела в виду, написав, что пойдешь на все, чтобы не позволить своему деду, этому старому бездельнику, заниматься тем, чем он должен был заниматься уже целый год?
— Да, — прошептала Ванаи еще тише, опустив глаза, чтобы не видеть лица Спинелло.
К вящему ее удивлению он промолчал, ожидая, что она скажет еще.
— Кроме него, у меня больше ничего нет на свете, — выдавила она, промедлив.
— Неправда. — Альгарвеец покачал головой. — О, милочка, это совершенная неправда.
Протянув руку, он одну за другой расстегнул три деревянные пуговицы, скреплявшие широкий ворот ее блузы, потом взялся за полы рубашки и потянул вверх. Сгорая от ненависти — к альгарвейцу, а еще больше к себе, — Ванаи подняла руки, помогая ему. Спинелло разглядывал ее целую вечность.
— У тебя еще много всего есть, — пробормотал он.
Пальцы его протянулись снова и в этот раз коснулись нагой кожи.
И снова Спинелло удивил ее. Прикосновение его не было грубым, нет — уверенным, знающим. Если бы девушка избрала его в любовники по доброй воле, ей бы — наверное, подумала она, — даже понравилось. А так она стояла смирно и терпела.
— В твою спальню, надо думать? — проговорил Спинелло некоторое время спустя.
Ванаи кивнула, решив, что так будет легче, чем на полу, — она почти ожидала, что альгарвеец овладеет ею прямо посреди гостиной. По его слову она последовала в свою комнату, задержавшись только, чтобы подхватить брошенную рубашку.
Для двоих кровать была узковата — Ванаи и одна-то на ней с трудом помещалась. Девушка застыла столбом рядом с ложем. Если майор захочет снять с нее штаны, пускай сам этим и займется. Он и занялся — с превеликим для себя удовольствием, — потом разделся сам, на удивление быстро. Ванаи отвернулась. Она знала, как устроены мужчины, и не хотела напоминать себе об этом лишний раз.
Но даже беглого взгляда ей хватило, чтобы вспомнить — альгарвейцы даже устроены по-другому, или, верней сказать, делали себя иными. Она знала об их ритуальном самоуродовании — обычае, восходящем к древнейшим временам. Но прежде девушка не могла бы представить, чтобы это имело для нее значение.
— Ляг, — скомандовал Спинелло, и Ванаи подчинилась. Он пристроился рядом с ней. — Мужчина получает больше удовольствия, когда доставляет его и подруге, — заметил он и приложил все усилия, чтобы возбудить ее, руками и губами. Когда он просил о чем-то, Ванаи покорно исполняла его желания, стараясь не думать о том, что делает. В остальном же просто терпела, как до этого в прихожей.
Когда язык его коснулся ее нежных частей, Ванаи прижалась к стене.
— Вернись, — велел он. — Если ты не потеплеешь, пусть так. Но влага снимает боль.
— Заботливый поругатель, — выдавила Ванаи сквозь стиснутые зубы.
Спинелло расхохотался.
— Разумеется.
Наконец он овладел ею.
— А-а… — выдохнул он, обнаружив, что стал первым. — Будет немного больно…
Он дернулся сильней. Стало больно. Ванаи незаметно прикусила губу. Во рту стоял вкус крови: такой же, что сочилась на простыни. Ванаи закрыла глаза и постаралась не замечать мерно колышущейся тяжести.
Потом майор хрюкнул сдавленно, передернулся всем телом и вышел из нее. Это тоже был больно. Ванаи терпела молча — это значило, что мучения ее закончены.
— Мой дед… — начала она.
Майор Спинелло расхохотался снова.
— А ты не забыла, ради чего занималась этим, а? — бросил он. — Что ж, договорились: старый бурдюк может вернуться домой и оставаться дома — покамест я получаю от тебя то, чего хочу. Мы друг друга вполне поняли, милочка?
Ванаи еще тесней прижалась к стене.
— Да, — выдавила она, пытаясь съежиться в клубочек.
Конечно, одного раза ему не хватит. Следовало сразу догадаться. Да она и поняла это сразу, пускай надеялась… хотя что проку от ее надежд? Закрыв глаза, она слушала, как альгарвеец одевается. Уходит. Каунианка на улице обозвала ее альгарвейской шлюхой. Тогда это было оскорблением. Теперь стало правдой. Ванаи расплакалась, но слезы не приносили облегчения.
Зима на острове Обуда приносила с собой бесконечные бури, налетающие с просторов Ботнического океана. Даже Иштван мог найти укрытие от них в казарме, скверная погода выводила его из себя. Солдат искренне предпочитал бураны — как пробираться по снегу, он знал. Любой, кто вырос в горных долинах Дьёндьёша, знал о снеге все, что вообще следовало о нем знать.
А вот дождь — дело иное. И в казарме-то скверно, а уж когда единственное твое укрытие — наспех вырытый окоп, совсем плохо. Накидка промокла не насквозь — это означало, что солдат промок не до костей. Он просто промок. А еще его мучил здоровый и вполне обоснованный страх — не приведи звезды небесные, какой-нибудь ловкий косоглазый ублюдок проберется через линию фронта и перережет спящему глотку, так что тот и не проснется. Куусамане, бывало, просачивались в такие щели, что и хорек не пролезет.
Он глянул вниз на куусаманские траншеи и окопы у подножия горы Соронг. Под дождем в лесу разглядеть было почти ничего и невозможно, однако это Иштвана не останавливало. Во сне и на посту он никогда не расставался с жезлом. Вдобавок на поясе у него болтался нож. В такую погоду от клинка будет больше толку, чем от луча, — под проливным дождем жезлы били недалеко.
За спиной его зачавкала грязь. Иштван резко обернулся — никогда не знаешь, откуда подкрадется к тебе куусаманин. Но рослый светлобородый солдат был не из косоглазиков.
— Ты, что ль, Соньи? — прижмурился Иштван.
— Да куда ж я денусь? — пробурчал рядовой.
— Куда ж мы денемся, — согласился Иштман. — Тебе не кажется, что мы чем-то звездам насолили? Иначе б нас давно перебросили отсюда. Хотя, — он примолк задумчиво, — еще неизвестно, что хуже.
— Это как? — полюбопытствовал молодой солдат. — Едва ли бывают места похуже здешних.
— Ну, если так посмотреть, ты, наверное, прав, — ответил Иштван. — А может, и не прав.
Он сам не мог представить себе более скверного места, но насмотрелся на фронте всякого и пребывал в твердом убеждении: хуже всегда может быть. В животе у него заурчало, напомнив, что жизнь и сейчас не сахар.
— Как у тебя с провизией? — спросил он у товарища.
— Мало, вот жалость-то, — ответил Соньи с такой тоской, что Иштван немедля заподозрил его во вранье. Мальчишка становился ветераном. Но уличить его во лжи Иштван мог, только обшарив карманы и вещевой мешок. А он еще не настолько изголодался. Кроме того, Соньи мог и правду говорить, потому что следующими его словами было: — Может, стоит нам пойти тряхнуть косоглазых за кошели?
— Может быть, — согласился Иштван. — Они, понятно, не прирожденные воины, даже близко к тому не подошли — думают, что солдат с пустым брюхом сражаться не может. Да если бы мы четверть тех усилий тратили на снабжение, что они, то так растолстели бы, что из окопа не выбраться. — Дождевая вода стекала с капюшона ему на нос. — Скажи еще, что я не прав!
— Не скажу, — ответил Соньи. — Только ты мне ответь: если мы прирожденные воины, а они — нет, как выходит, что мы до сих пор их с Обуды не вышибли?
Иштван открыл было рот, да так и захлопнул. Это был крепкий орешек — настолько крепкий, что о него и зубы можно было пообломать ненароком.
— А звезды его ведают, — ответил Иштван наконец. Это была несомненная правда и столь же несомненный способ уйти от ответа. Солдат поспешно вернулся к первоначальной теме разговора: — Так как ты смотришь на то, чтобы сползти вниз по склону и прирезать пару куусаман? У них провизии побольше нашего будет, могу поспорить.
— Ну да, — откликнулся Соньи. — Меньше-то некуда уже, верно?
— Надеюсь, что нет, — машинально ответил Иштван и тут же поправился: — И вправду, ради нас ведь надеюсь. — Он забросил жезл за спину и вытащил нож. — Пошли.
«Я готов головой рискнуть ради того лишь, чтобы набить брюхо», — подумал он, выползая из своего укрытия. Потом ему пришло в голову, что лучшей причины и придумать нельзя.
Он двигался бесшумно, как только мог. Шелест дождя заглушал звуки и скрывал лазутчиков от раскосых глаз куусаман, но в то же время глушил шаги дозорных и размывал их силуэты. Иштван прожил так долго только благодаря своей осторожности. Соньи двигался за его спиной, словно тень. Если мальчишка не погибнет по глупости, из него выйдет славный боец.
Дождь лил все сильней и сильней. Иштван не мог разглядеть перед собой ничего за три шага. Весна уже близилась; очень скоро бури начнут слабеть. Иштван уже был свидетелем смены времен года на острове. Но до сих пор этого не случилось, и непогода, должно быть, считала себя бесконечной.
Иштван прополз мимо раздувшегося вонючего трупа какого-то дьёндьёшца — тела куусаман легко можно было отличить по темным волосам. Мертвец будто предупреждал, что лазутчики приближаются к куусаманским траншеям. Или намекал, что они могут не вернуться.
Не успела неприятная эта мысль промелькнуть в голове Иштвана, как на вражеские позиции посыпался дождь ядер. Солдат поднял голову, но драконов-бомбардировщиков не было видно за низкими тяжелыми серыми тучами. Он надеялся, что это были дьёндьёшские звери, но с таким же успехом то могли быть и куусамане. Не раз случалось, что дьёндьёшские драконы обрушивали смертоносный груз на головы своих же солдат; Иштван полагал, что противник тоже не заклят от подобных несчастий.
Солдат распластался на земле. Взрывные волны пытались оторвать его от опоры и швырнуть в воздух. Иштван цеплялся за корни изо всех сил. Куусаманский солдат — не то ошалевший от ужаса, не то, вероятней, застигнутый бомбежкой вдали от укрытия — споткнулся о ноги лежащего и повалился в грязь. Обнаружив друга друга, оба разом вскрикнули. Клинок Иштвана поднялся и опустился. Куусаманин вскрикнул еще раз — от боли, прежде чем противник вонзил нож ему в горло. Вопль оборвался. Тело еще подергалось несколько минут, все слабей и слабей, потом застыло.
Хрипло с облегчением выдохнув, Иштван принялся обшаривать карманы и рюкзак убитого. Нашлись галеты, копченый крепко просоленный лосось — типично куусаманский провиант, — сушеные яблоки и груши. Во фляге солдат держал не воду, а яблочный самогон, который куусамане обожали безмерно. Иштван сделал глоток и вздохнул от удовольствия, когда жидкий огонь прокатился по глотке.
— Соньи! — окликнул он вполголоса и, не услышав ответа, повторил уже громче: — Соньи!
В грохоте рвущихся ядер потерялся бы даже крик.
Иштван оглянулся. Единственным, кто составлял ему компанию под огнем, был мертвый куусаманин. Солдат выругался вполголоса. Возвращаться к своим, не выяснив, что сталось с товарищем, он не мог. Звезды гаснут для тех, кто бросает своих в беде.
— Соньи! — окликнул Иштван снова.
В этот раз он дождался ответа.
— А?
Сквозь завесу дождя показался темный силуэт молодого солдата. На лице его сияла улыбка, а в руке блестела куусаманская фляга.
— Прижучил одного козьего сына, — пояснил он. — А ты?
— Этому парню ужин не понадобится, так что я съем его паек, — ответил Иштван. Соньи рассмеялся. — Добыли немножко жратвы, — продолжал он, — так что возвращаемся наверх, к нашим.
— Ну да. — Соньи не слишком радовала такая перспектива. — Тогда придется делиться с остальными, кто сам ничего не добыл.
— С тобой, можно подумать, никто не делился, — заметил Иштван. Соньи понурил голову. Иштван хлопнул его по плечу: — Пошли. С голоду не умрем, даже если раздадим половину.
Теперь, когда на пологие склоны горы Соронг сыпались ядра, ползти по ним стало легче, хотя дьёндьёшские солдаты и двигались теперь вверх — они могли позволить себе шуметь сильней, ибо в грохоте разрывов слабый шорох оставался незамеченным. Но, когда оба уже готовы были нырнуть обратно в свои траншеи, их настиг резкий оклик:
— Стой! Кто идет?
Иштван рад был это услышать. Если уж он не может незамеченным подкрасться к товарищам, то, может, и куусаманам это не под силу?
— Это ты, Кун? — бросил он в ответ, назвавшись.
— Я, — с неохотой сознался подмастерье чародея. — Подходить по одному! — выпалил он тут же на уставной манер.
— Идем-идем, — пробурчал Иштван. — Только палить не вздумай, а то ни крошки не получишь из куусаманских пайков, что мы приволокли.
Соньи укоризненно глянул на него. Иштван сделал вид, что не заметил — дождь льет, темно…
На очках Куна блестели крупные капли.
— Лосось? — с надеждой поинтересовался он.
Жрал он, как дракон — что и сколько дадут, и при этом не толстел ни на гран. Когда жрать было нечего, тощий колдун-недоучка принимался худеть дальше.
— Ага. Лосось, сухари, сухофрукты. И эта их косоглазовка жуткая, — подтвердил Иштван. — Мы с Соньи уже заложили за воротник, но можешь пару глотков сделать. И пайками поделимся.
Припасов, которых вдосталь хватило бы двоим, на троих пришлось делить с муками, но вслух не жаловался даже Соньи. Яблочного самогона во флажках хватило, чтобы троим дьёндьёшцам не пришло в голову жаловаться.
— Как ты нас заметил, Кун? — поинтересовался Соньи, привалившись к поваленному дереву. — В твоих очочках под дождем носа не увидишь, а мы вроде бы не шумели особенно, да и грохот стоял такой — не разберешь.
— У меня свои способы, — заявил Кун и больше ничего не сказал.
Иштвану немедля захотелось врезать ему по зубам, чтобы стереть с физиономии самодовольную улыбку.
— Какой-нибудь колдовской трюк пятого сорта, — пробурчал он. — А куусаман ты бы тоже заметил? Отвечай честно, звездами клянусь, — веришь или нет, тут наши шкуры на кону.
— Заметил бы, если только на них не будет особых амулетов, — ответил Кун. — Заклятие распознает людей, которые приближаются с той стороны.
Людей, приближавшихся к передовой с тыла, заклятие не замечало, что и подтвердил миг спустя треск веток в подлеске. Иштван воззрился с недоумением на представшее ему видение: живой офицер с шестиконечными майорскими звездами в петлицах фантастически чистого и свежего мундира. Ему-то не приходилось неделями спать в окопах, как Иштвану.
Солдаты отдали честь, не вставая — даже, как заметил Иштван, часовой Кун. Невзирая на объяснения чародея, Иштван не был уверен, что поблизости не прячется куусаманский снайпер, — видимо, не зря.
— Эти козлобородые межеумки уверяли меня, что где-то в этих местах стоит отряд Иштвана. Где именно — сами не знают. Что вы скажете — близко это?
— Сударь… — Вот теперь Иштван опасливо поднялся на ноги. — Сударь, Иштван — это я.
— Рядовой? — Майор выпучил глаза. — Выше по склону о тебе такое рассказывают, что я ожидал увидеть по меньшей мере капитана. — Он пожал плечами. — Ну неважно. Собирай своих воинов, Иштван, сколько бы их ни осталось, и следуй за мной к пристани. В такую бурю нам нечего бояться куусаманских драконов.
— К пристани, сударь? — Пришел черед солдата изумляться.
— Да, — раздраженно ответил майор. — Мы перебрасываем часть подразделений на континент по причинам секретного характера. Твоя рота относится к их числу; о ее боевых подвигах отзываются весьма лестно. А теперь покажи, что отзываются не зря.
Иштван покорно последовал за офицером. «Я уезжаю с Обуды, — крутилось у него в голове снова и снова. — Слава звездам, я уезжаю с Обуды».
Заснеженные поля вокруг деревни Зоссен сверкали серебром под ясным солнцем, отчего голова похмельного Гаривальда просто раскалывалась. Крестьянин сносил боль с большим терпением, чем бывало обыкновенно в охвостье зимы. В этом году он провел в запое меньше времени, чем когда-либо с тех пор, как начал бриться.
Он покачал головой, хотя та не переставала раскалываться. Да, нынешней зимой он пробыл в пьяном забытьи меньше, чем когда-либо с тех пор, как стал мужчиной. Остальное время он был пьян от слов.
Краем глаза он следил за солнцем. С каждым днем светило карабкалось все выше в небеса. Скоро придет весна. Растают снега, земля превратится в жидкую грязь, а когда грязь подсохнет, придет пора сева. Обыкновенно крестьянин с нетерпением ждал этого часа. Но не сейчас. Тогда ему придется работать не покладая рук. Чем больше он работал, тем меньше времени оставалось у него на песни.
«Я и не думал, что могу так, — мелькнуло у него в голове и сложилось в строфу: — Я и не думал, что смогу, я и не знал, что так бывает…» Гаривальд ощущал себя так, словно, дожив до своих лет, никогда не знал женщины и теперь, взяв в жены юную страстную красавицу, всеми силами старался наверстать упущенное за долгие годы.
Зоссенцы уже предпочитали его переложение столичной песенки, которой научил его уже принесенный в жертву зэк, первоначальному варианту. Распевали и несколько его новых песен — одну, тоже любовную, сложил уже сам Гаривальд, в другой он попытался выразить словами, каково это — пережить в земляной избе долгую зиму южного Ункерланта.
Ему стало интересно: а можно ли сложить песню о том, каково это — круглый год пахать, точно лошадь, и одной мысли хватило, чтобы слова, точно солдаты по приказу офицера, принялись выстраиваться стройными рядами, хотя Гаривальд сомневался, что такую песню вообще стоит складывать. Все и так знали о тяжелом труде больше, чем хотелось бы, знали головой, и сердцем, и поясницей. Песни приятней слушать, когда в них поется о неведомом и новом.
Он сделал пару шагов под хруст слежавшегося снега и замер снова, пораженный внезапной мыслью.
— Я хочу сложить такую песню, — медленно промолвил он вслух, чтобы мысль не улетела нечаянно, — чтобы в ней пелось о чем-то знакомом, как вкус черного хлеба, а люди при этом думали о другом, о том, что им раньше в голову не приходило.
«Это было бы что-то особенное, — подумал он. — Такая песня осталась бы в веках».
Он пнул сугроб. Разлетелись хрупкие льдинки. Вот теперь эта идея будет мучить его целыми днями, не давая ни о чем поразмыслить. Гаривальд догадывался, что такое совершить можно, но не имел понятия — как. Он пожалел, что слишком мало знает. Его не учили ни музыке, ни стихосложению… да вообще мало чему учили. Работать на земле он выучился у отца в помощниках, а не в школе, под розгами учителей.
За околицей было тихо. Проведя столько времени в обществе жены, сына, дочери и все домашней скотины — желал он этого или, как обычно бывало, не желал, — Гаривальд готов был наслаждаться покоем, пока возможно.
Но покоя ему не дали даже на околице. Размахивая руками и бороздя снег, словно бегемот в гон, на него несся Ваддо. Рифма вылетела у Гаривальда из головы, не оставив и следа. Крестьянин хмуро уставился на деревенского старосту:
— Что случилось, Ваддо? Что за спешка — пожар приключился?
Ему повезло — староста был так поглощен чем-то своим, что не заметил грубости.
— Ты слышал? — осведомился он. — Силы горние, ты слышал? — Староста покачал головой. — Да нет, откуда же тебе слышать! Олух я! Как ты мог слышать? Я сам только что от хрусталика оторвался.
— Давай-ка вернись и начни сначала, — посоветовал Гаривальд.
Что бы там ни услыхал Ваддо, новость расстроила его безмерно.
— Ну ладно. — Староста усердно закивал. — Я вот что слышал: вонючие, вшивые альгарвейцы захватили Янину, вот как! Конунг Свеммель в бешенстве просто. Заявил, что подобные оскорбления терпеть невозможно, и перебрасывает войска на границу с Яниной.
— Зачем? — изумился Гаривальд. — Сколько я слышал об этой Янине, — на самом деле он почти ничего о соседней державе не слышал, но признаваться в этом не собирался, — пусть эти альгарвейцы подавятся ею. Люди, которые цепляют помпоны на туфли! — Он покачал головой. — Не знаю, как ты, а мне с ними иметь дело неохота.
— Ты не понимаешь! — воскликнул Ваддо, и это была совершенная правда. — Янина граничит с Альгарве, так? Янина граничит с Ункерлантом, так? Если рыжики входят в Янину маршем, что с ними дальше будет, а?
— Дурную болезнь поймают от янинских потаскух, — не раздумывая, ответил Гаривальд. — И от потаскунов янинских, если хоть половина того, что о них болтают, правда.
Староста возмущенно фыркнул.
— Я не это имел в виду, — сказал он, — и его величество — тоже не это. — Он надулся, исполненный собственной значимости: еще бы, своими ушами слышать речь конунга Свеммеля! — Дальше альгарвейцы так и пойдут маршем через границу, прямо на Ункерлант, и мы им этого не позволим!
«Ну вот, — подумал Гаривальд, — придут к нам печатники». Если Ункерлант ввяжется в войну с Альгарве, первой потребуется столько солдат, сколько может дать земля. Шестилетняя война начертала эту заповедь на скрижалях кровью. И кроме того…
— Зоссен далеко от границы с Яниной, — заметил он. — Не знаю, как это нам аукнется — вряд ли крепче, чем война с Зувейзой. Пошумят в дальних краях да и утихомирятся.
— Это оскорбление для всей державы, вот что это такое! — воскликнул Ваддо, как эхо гневных криков в хрустальном шаре. — Мы не потерпим! Мы не снесем! Мы не выдержим!
— Ну а что нам остается?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 Магазин Decanter 
загрузка...


А-П

П-Я