https://wodolei.ru/catalog/accessories/polka/steklyanye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Гаривальд в очередной раз пожал плечами. — Опять воюем, вот и все.
Иштван брел по пляжу острова Обуда. С костей дохлого куусаманского дракона падальщики уже содрали все мясо. Череп взирал на солдата пустыми глазницами. Иштван оскалил зубы в жестокой ухмылке; дьёндьёшский воитель мог испытывать страх, но показывать его не полагалось.
Дракон успел потерять большую часть зубов. Некоторые болтались на шеях товарищей Иштвана как сувениры в память об отбитой атаке куусаман. Большинство же солдат продали свою добычу туземцам. Островитяне, не знавшие искусства полета, имели несколько преувеличенное представление о том, каких могучих чар требует приручение дракона, и считали клыки ящеров могучими талисманами.
Иштван, хохотнув, пустил по волнам плоскую гальку. Всякий, кому приходилось выгребать за драконами навоз, знал, что в самих драконах магии нет. Иштвану приходилось. Он знал. А обуданцы в своем невежестве — нет.
Ему пришло в голову повыбить булыжником пару уцелевших клыков для себя. Но, поразмыслив, солдат пожал плечами и двинулся дальше. Деньги на Обуде значили мало — на них нечего было купить. А туземки, как он слышал, на драконьи клыки не покупались: на талисманы падки были только местные мужчины.
Волна взобралась по песку чуть дальше своих товарок. Иштвану пришлось отступить, чтобы она не замочила ботинок. И все равно волна была невысока. Далеко в море покачивались рыбачьи лодочки обуданцев. Пестрые лепестки парусов были видны издалека. Иштвана всегда завораживало зрелище парусных корабликов. Выросший в горной долине, он никогда не подозревал, что такое возможно.
Сейчас Ботнический океан был спокоен, но как страшны могут быть его волны, Иштван прежде не мог представить. В бурю они бросались на берег, точно дикие звери, и отступали неохотно, будто стремясь затащить остров под воду вместе с собою. Казалось, что у волн отрастали клыки, белые клыки пены, глодавшие берег.
Солдат покачал головой — нахватался, верно, от туземцев дури. В их наречии было несчетное число слов, обозначавших разные виды волн, в то время как дьёндьёшский, подобно любому человеческому языку, обходился одним. Вот снег, подумал Иштван, это да. Виды снега стоит определить точно. Но на Обуде снег видывали редко.
Взгляд Иштвана привлекла черная ракушка, покрытая алыми и желтыми разводами. Солдат нагнулся. На берегах острова можно было найти раковины самых разных видов, но такие солдату еще не попадались. В его родной долине улитки все были одинаковые — бурые. Хорошего о них можно было сказать немного: жареные с чесноком и грибами, они были очень вкусны.
Спускаться по склону горы Соронг на пляж было легко и приятно. Подниматься в бараки оказалось труднее, хотя подъем не был слишком крут. Но, возвращаясь с пляжа в лагерь, Иштван тем самым преображался из праздного гуляки в солдата — трансформация, без которой он мог бы прожить.
И тут сержант Йокаи обрушился на него, как горная лавина.
— Как приятно, что вы к нам вернулись, ваше рассиятельное великолепие! — прорычал ветеран. — А теперь можешь пойти и застелить свою койку по уставу, а не как мама учила — если тебя мама учила, а не коза на выгоне!
Иштвану с трудом, лишь огромным усилием воли удалось сохранить спокойствие на лице. Дьёндьёшцы не держали коз, полагая их животными нечистыми как из-за похоти, так и из-за прожорливости и неприхотливости. Если бы Йокаи оскорбил солдата подобным образом в штатской жизни, то завязал бы этим драку, если не вражду между их кланами. Но сержант был командиром Иштвана и тем самым замещал солдату старейшин клана. Приходилось терпеть.
— Мне очень жаль, сержант, — отозвался он голосом столь же невыразительным, как его лицо. — Я думал, что, прежде чем отправиться утром в увольнение, оставил все в полном порядке.
Йокаи закатил глаза.
— На твоем «извини» телегу не вывезешь. И на «думал» — тоже не вывезешь, особенно когда думать не очень получается. А у тебя получается скверно. Неделя нарядов на уборку дракошни поможет тебе держать в скудном твоем умишке, чем положено заниматься солдату! А если нет, я тебе подыщу по-настоящему интересную работенку…
— Сержант! — взмолился Иштван.
Йокаи и раньше его поругивал, но так — никогда. Должно быть, мелькнуло в голове у Иштвана, что-то сержанта тревожит. И Йокаи решил сорвать злость на рядовом. Ему можно, у него нашивки.
— Ты меня слышал? — рявкнул сержант. — Неделя! И благодари звезды, что не больше. Горный бабуин, и тот справился бы лучше тебя.
Дальнейший спор только усугубил бы беды Иштвана, так что солдат только вздохнул и двинулся в барак — исправлять свою оплошность. Товарищи старались на него не коситься. Это было понятно. Любой, кто осмелился бы проявить сочувствие, оказался б следующим в расстрельном списке сержанта.
Как и ожидал Иштван, на то, чтобы расправить едва заметную складку на одеяле, ушло не больше секунды. Если бы Йокаи пребывал в пристойном расположении духа, то и не заметил бы промашки. Может, его геморрой беспокоил. Не может не быть впечатляющего геморроя у такой большой за…
Иштван вздохнул. Про себя он мог сколько угодно называть сержанта Йокаи старым козлом, но это ничего не меняло. Йокаи был сержантом. А Иштван — нет.
Йокаи осмотрел койку, потом неохотно кивнул.
— А теперь отправляйся к Турулу. И если он к концу недели будет тобою недоволен, пожалеешь, что ты вообще на свет родился. — Иштван уже начинал об этом жалеть. А Йокаи еще добавил: — И я за тобой сам пригляжу — не думай мне отвертеться. Все понял, рядовой?
— Так точно, сержант! — ответил Иштван единственное, что ему оставалось.
Йокаи ушел. Иштван понадеялся, что тот найдет, на ком еще отыграться. Во-первых, вместе и помирать легче. А кроме того, тогда работу можно будет поделить на двоих.
Турул при виде уныло ковыляющего к нему Иштвана раскудахтался, точно квочка.
— Я все ждал, что Йокаи мне пришлет в подмогу кого-нибудь с опытом, — заметил старый драконер. — С чего он опять тебя решил выбрать?
— Под руку попался, — уныло ответил Иштван.
— Тоже дело, тоже дело, — заквохтал драконер. — Теперь ты у меня под рукой. Мир не рухнет, хотя повоняет изрядно. Однако, если поработать тут немного, запаха уже не замечаешь.
— Ты, может, и не замечаешь, — буркнул Иштван, на что драконер лишь рассмеялся.
Солдат не был уверен, что старик шутит; прожив столько времени среди киновари и серы, в драконьем огне и драконьем навозе, как мог Турул вообще сохранить нюх?
Собственный нюх солдата работал в данный момент, на его вкус, даже слишком хорошо. Они с Турулом стояли по ветру от дракошни. Сернистый запах драконьей пищи и испражнений мешался с сильной мускусной вонью, свойственной огромным ящерам.
Два дракона, оба — крупные самцы, начали шипеть друг на друга, быстро переходя на визг. Вздыбившись, они расправляли крылья, пытаясь размерами произвести впечатление на противника. Цепи, которыми ящеры были прикованы к железным столбам, звенели и лязгали.
Вслед за первыми двумя голос начали подавать и остальные твари.
— Вырваться они не могут? — спросил Иштван, перекрикивая нарастающий гомон. — Что, если огнем пыхать начнут?
Он понимал, что голос его звучит испуганно, но ничего не мог с собой поделать. Судя по всему, что он видел, драконов следовало бояться.
— Уж надеюсь, что нет! — возмущенно воскликнул Турул.
Подхватив окованное железом стрекало, вроде того, каким пользовались драколетчики, но на длинной рукоятке, он шагнул к ближайшему самцу. Дракон обернул к смотрителю уродливую башку и с высоты своей чешуйчатой шеи воззрился на человечка холодными желтыми глазами. Тварь могла обратить драконера в золу вместе с защитным костюмом.
Но ничего подобного она не сделала. Турул заорал — без слов, но в его пронзительном вопле слышались отголоски драконьего визга. Ящер зашипел, хлопая крыльями. Иштван изумился мимоходом, как порывы ветра не сбивают Турула с ног.
Старик издал еще один вопль, огрев дракона по чешуйчатой морде стрекалом. И, как огромный волкодав подчиняется избалованной комнатной собачке, которая напугала его в щенячестве, так и дракон, от рождения обученный повиноваться крошечным людишкам, унялся.
Иштван был восхищен дерзостью Турула, но не испытывал никакого желания следовать его примеру. Пробравшись между загонами, драконер огрел стрекалом и второго вздорного ящера. Тот пустил сквозь зубы тонкую струйку дыма. Турул ударил его снова, еще сильней.
— Ишь, чего удумал! — заорал он. — Чтоб сейчас же забыл об этом! Плеваться будешь, когда твой седок прикажет, и не раньше! Ты меня понял?!
Хрясь !
Дракон, судя по всему, понял. Тварь съежилась, будто щенок, напустивший лужу в доме. Иштван смотрел на драконера, как завороженный. Турул издал еще несколько неразборчивых воплей, и, только уверившись, что ящер признал его верховенство, побрел назад к Иштвану.
— Не думал, что у них хватает ума вот так слушаться, — заметил солдат. — Они у тебя будто шелковые.
— Ума тут большого не надо, — ответил Турул. — Да и нету у драконов умишка-то. Не было и не будет. Ученые они — вот это да. У них и на это едва соображения хватает. А то на них вовсе летать нельзя было б. Пришлось бы на них охоту объявить да извести под корень, как любого хищного зверя. И провались я пропадом, если мне не кажется порой, что так оно бы лучше было.
— Но ты же один из укротителей, — воскликнул Иштван. — Ты что, хочешь без работы остаться?
— Порой мечтаю, — ответил Турул, вновь поразив Иштвана. — Столько труда уходит, чтобы вышколить дракона, а что получаешь взамен? Пламя, визг да навоз, вот что. А если их школить спустя рукава — сожрут попросту, твари клятые. Ну да, я в своем деле мастер, не поспорю. Но если так разобраться, парень — ну и что? Даже с конем, а кони вообще-то не блещут умом, подружиться можно. А с драконом? Никогда. Дракон знает кормушку, дракон знает стрекало, а больше ничего и знать не желает. И то забывает порой, вот как.
— А если б ты не был драконером, чем бы занимался? — спросил Иштван.
Турул уставился на него:
— Давненько уж я об этом не думал. Теперь уже и не знаю, правду сказать. Наверное, стал бы горшечником там, или плотником, или еще кем. Жил бы в каком-нибудь городишке с толстой женой, такой же старой, как я сам, и детьми, а может — да уж скорей всего, — внуков бы нянчил. У меня-то щенков вроде нет, разве только от подстилок лагерных за столько лет прижил, и сам не знаю.
Снова Иштван получил ответ более подробный, чем хотел бы. Турул был разговорчив, а собеседники у него появлялись нечасто.
— А лучше было бы тебе, чем сейчас, или хуже? — задал Иштван еще один вопрос.
— Да сгореть мне на этом самом месте, коли я знаю! — воскликнул старый драконер. — Одно могу сказать: все было бы по-другому. — Он подозрительно прищурился, отчего паутина морщинок вокруг глаз смялась. — Нет, не только. Еще я могу тебе сказать, что в загонах горы и горы драконьего навоза и сам он никуда не улетит. Так что надевай кожанки — и за дело.
— Так точно! — отчеканил Иштван. — Я только ждал, пока ты тут закончишь.
Это было достаточно близко к истине, чтобы Турул не смог придраться. Подавив вздох, Иштван принялся за работу.
Хадджадж стоял на площади перед царским дворцом в Бише, глядя, как ковыляют мимо колонны ункерлантских пленников. Те все еще были одеты в сланцево-серые мундиры. Ункерлантцы, кажется, до сих пор не отошли от изумления, что это зувейзины взяли их в плен, а не наоборот. Окрики нагих темнокожих солдат действовали на них так же деморализующе, как насмешки нагих темнокожих горожан.
Вслед за пленниками двигались стройные колонны зувейзинских солдат. Жители столицы приветствовали их слитным торжественным кличем, к которому Хадджадж с радостью присоединил свой голос. Голос толпы подхватил его и унес, словно волны прибоя на берегах мыса Хад-Фанз, самой северной точке всего Дерлавая.
— Какие они страшные, эти ункерлантцы, — заметила какая-то женщина, обернувшись к нему. — Они носят тряпки потому, что такие уродливые — чтобы никто не видел, да?
— Нет, — ответил министр иностранных дел Зувейзы. — Они носят одежду потому, что в их стране бывает очень холодно.
Он знал, что ункерлантцы и другие народы Дерлавая имели, помимо климата, иные причины носить одежду, но смысла в этих причинах не находил, невзирая на свой опыт и образование, так что вряд ли смог бы объяснить их своей соотечественнице.
Как оказалось, с тем же успехом Хадджадж мог и промолчать. Мысли женщины двигались по своей становой жиле безостановочно, точно караван:
— Они ведь не только на вид страшные. Они и солдаты никудышные. Все их так боялись, когда война только началась. Я так думаю, мы их победим — вот что я думаю.
Очевидно было, что она не поняла, с кем разговаривает.
— Будем надеяться, что вы окажетесь правы, сударыня, — только и ответил Хадджадж.
Он был рад — да что там, он был в восторге, что зувейзины победили в первом сражении с войсками конунга Свеммеля. К несчастью, он слишком много знал, чтобы убаюкивать себя мыслью, будто одна победа закончит войну. Лишь несколько раз в жизни он мечтал о недостижимом невежестве. Нынешний случай был как раз из таких.
Мимо дворца прошла очередная колонна унылых пленников. Из толпы на них сыпались оскорбления на языке зувейзи. Горожане постарше — те, кто ходил в школу, когда Зувейза еще была ункерлантской провинцией, — проклинали солдат в сланцево-серых мундирах на их родном наречии. Старшему поколению язык захватчиков вбивали в глотки, и зувейзины явно наслаждались, применяя свои познания должным образом.
За пленниками следовал полк верблюжьей кавалерии. Судя по тем отчетам, что дошли до столицы, всадники на дромадерах сыграли основную роль в победе над ункерлантцами. Даже южные окраины Зувейзы представляли собою пустыню. Верблюды могли преодолеть простор, перед которым спасуют кони, единороги и бегемоты. В критический момент ударив противнику по фланг, кавалеристы повергли ункерлантцев сначала в смятение, а затем в позорное бегство.
Кто-то коснулся плеча Хадджаджа. Министр обернулся и встретился взглядом с одним из царских слуг.
— С разрешения вашего превосходительства, — с поклоном промолвил лакей, — его величество желает видеть вас в палате для частных приемов немедля по окончании парада.
Хадджадж поклонился в ответ.
— Воля его величества — родник моего восторга, — ответил он вежливо, хотя и не вполне искренне. — Я исполню ее в указанный срок.
Лакей склонил голову и поспешил прочь.
Как только по площади прокатилась последняя захваченная баллиста, Хадджадж поспешил скрыться под сводами дворца и в относительно прохладном сумраке нашел дорогу в палату, где так часто вел беседы со своим повелителем. Шазли уже ждал его. Печенье, чай и вино — разумеется, тоже. Хадджадж упивался неторопливыми обычаями своего края; по его мнению, что ункерлантцы, что альгарвейцы действовали обыкновенно с неприличной поспешностью. Случались, однако, моменты, когда спешка бывала хотя и непристойна, однако необходима.
Шазли, видимо, думал так же. Царь оборвал вежливые сплетни над кубком вина так поспешно, насколько позволяли приличня.
— Что теперь, Хадджадж? — спросил он. — Мы отвесили конунгу Свеммелю изрядную оплеуху. Что бы ни мечтали вытрясти из нас ункерлантцы, мы показали, что им придется заплатить дорого. И то же самое мы продемонстрировали миру. Следует ли надеяться, что мир заметил наши старания?
— О да, ваше величество, заметил, — отозвался министр. — Я уже получил поздравления от послов некоторых держав. И каждое письмо заканчивалось пометкой, что является сугубо личным и не подразумевает изменения государственной политики со стороны упомянутых королевств.
— И что же нам делать? — с горечью поинтересовался Шазли. — Если мы двинемся на Котбус и возьмем его приступом — хоть тогда нам кто-нибудь поможет?
— Если мы двинемся на Котбус и возьмем его приступом, — сухо промолвил Хадджадж, — помощь потребуется уже Ункерланту. Но я не жду, что это случится. Я не ожидал и тех добрых вестей, что мы уже получили.
— Ты профессиональный дипломат, а значит — профессиональный пессимист, — заметил Шазли. Хадджадж склонил голову, признавая истину в его словах. — Наши командиры, — продолжал царь, — сообщают мне, что ункерлантцы напали меньшими силами, чем предполагалось. Возможно, они пытались застать нас врасплох. Но как бы там ни было, они потерпели неудачу и дорого заплатили за это.
— У Свеммеля есть привычка нападать прежде, чем все окажется в готовности, — заметил Хадджадж. — Это дорого ему обошлось в войне против брата, это заставило его ввязаться в бесплодную свару с Дьёндьёшем, и теперь он платит вновь.
— Поспешность сыграла ему на руку лишь против Фортвега, — напомнил Шазли.
— Основной удар по Фортвегу нанесли альгарвейцы, — уточнил Хадджадж. — Свеммель всего лишь набросился на полумертвую тушу, чтобы отхватить кусок мяса. То же самое, строго говоря, он собрался проделать и с нами.
— Он заплатил кровью, — промолвил Шазли сурово, подобно любому царю-воителю в бурной истории пустынного края. — Он заплатил кровью, но не добыл и куска мяса.
— Покуда нет, — проговорил Хадджадж. — Как вы знаете, мы утопили в крови одну ункерлантскую армию. Свеммель пошлет другую по ее стопам. Нам не сравниться с ней числом, как ни старайся.
— Ты не веришь в нашу победу? — Царь Зувейзы, похоже, обиделся.
— Победу? — Его министр покачал седеющей головой. — Если ункерлантцы не отступятся — не верю. И если хоть один ваш командующий скажет иначе, отвечайте ему, что нельзя курить столько гашиша. Я надеюсь лишь, ваше величество, что мы нанесем ункерлантцам достаточно ощутимый урон, чтобы сохранить большую часть того, что они намерились отнять у нас, и не позволить врагу поглотить нашу страну, как то было прежде. Даже это, полагаю, окажется непросто — разве не провозгласил конунг Свеммель, что намерен воцариться в Бише?
— Генералы мои твердят о победе, — промолвил Шазли.
Хадджадж, не вставая с кресла, поклонился.
— Вы царь. Вы мой повелитель. Вам решать, кому верить. Если мои действия на протяжении последних лет заставили вас потерять доверие ко мне, вам довольно сказать лишь слово. Годы мои таковы, что я с радостью сложу с себя бремя власти и удалюсь к своим владениям, к женам, детям и внукам. Моя судьба в ваших руках, как и судьба всего царства.
Невзирая на красивые слова, министр вовсе не желал отправляться в отставку. Но еще меньше ему хотелось, чтобы царь Шазли увлекся мечтами о боевой славе, и угроза отставки была лучшим способом привлечь внимание монарха, какой смог измыслить Хадджадж. Шазли был молод. Мечты о славе притягивали его больше, чем пожилого министра. С точки зрения Хадджаджа, именно поэтому царству нужен был министр иностранных дел. Шазли, впрочем, мог придерживаться иного мнения.
— Останься при мне, — промолвил царь, и Хадджадж покорно склонил голову, стараясь не выдать облегчения. — Я буду надеяться, — продолжал Шазли, — что мои военачальники правы, и накажу им сражаться отважно и коварно в меру и превыше сил. Если же придет час, когда воевать станет невозможно, я положусь на тебя в том, чтобы вымолить наилучшие условия мира с Ункерлантом. Теперь ты доволен?
— Весьма, ваше величество, — ответил Хадджадж. — Я же, со своей стороны, буду надеяться, что военачальники правы, я же — ошибаюсь. Я не столь дерзок, чтобы полагать себя непогрешимым. Если ункерлантцы наделают достаточно ошибок, победа еще может прийти к нам.
— Да будет так, — заключил царь Шазли и легонько хлопнул в ладоши.
Согласно дворцовому этикету Зувейзы это значило, что аудиенция окончена. Хадджадж поднялся, откланялся и покинул дворец. Только убедившись, что его никто не слышит, он позволил себе сделать глубокий вздох. Царь не потерял к нему веры. В опале старик становился ничем — верней сказать, ничем более отставного дипломата, каким только что обрисовал себя. Он покачал головой. Ну кого еще найдет царь Шазли, чтобы мог так складно врать за целую державу?
Одной из привилегий министерского посла была служебная коляска. Ею Хадджадж сейчас и воспользовался.
— Отвези меня домой, будь любезен, — попросил он кучера. Тот почтительно приподнял широкополую шляпу.
Дом Хадджаджа стоял на склоне холма, чтобы было уловимо малейшее дуновение прохладного ветерка. Прохладный ветерок в Бише был острым дефицитом, но по осени и весной порой задувал. Как большинство зданий в столице, обиталище министра было выстроено из золотистого песчаника. Раскиданные в обширном саду пристройки к нему занимали значительную часть склона. Большинство растений вокруг происходили из самой Зувейзы и хорошо переносили засуху.
Домоправитель поклонился переступившему порог Хадджаджу. Тевфик служил семье министра дольше, чем сам Хадджадж жил на свете; ему было уже хорошо за восемьдесят. Время согнуло его спину, покрыло морщинами лицо и покорежило суставы, но оставило в неприкосновенности речь и рассудок.
— Все еще ликуют, словно бешеные, а, мальчик мой? — прохрипел он.
Тевфик единственный на белом свете называл Хадджаджа «мой мальчик».
— Само собой, — ответил министр. — В конце концов, мы одержали победу.
Тевфик хмыкнул.
— Это ненадолго. Все быстро проходит. — Если что и оспаривало его слова, так само существование Тевфика. — Значит, госпожу Колтхаум навестить захотите.
Это не был вопрос. Тевфику не было нужды задавать вопросы. Он и так знал своего хозяина.
Хадджадж действительно кивнул.
— Да, — ответил он и последовал за домоправителем.
Колтхаум была его первой женой и единственным человеком на белом свете, кто знал Хадджаджа лучше, чем Тевфик. Хассилу он взял в жены двадцать лет спустя, чтобы скрепить межклановый договор. Лаллу — недавно, ради развлечения, и очень скоро придется решать, не слишком ли дорого обходятся ее милые выходки.
Однако сейчас — Колтхаум. Когда Хадджадж вслед за Тевфиком вошел в комнату, та учила вышиванию одну из дочерей Хассилы.
— Беги, Джамиля, — проговорила она, едва взглянув на супруга. — Как делается этот шов, я тебе покажу в другой раз. А сейчас нам с твоим отцом надо поговорить. Тевфик…
— Я немедля распоряжусь насчет угощения, — заверил ее домоправитель.
— Спасибо, Тевфик.
Колтхаум и в юности не была красива, а с годами набрала вес. Но мужчины оборачивались на ее голос и не отводили от нее взгляда, потому что Колтхаум очень внимательно слушала их.
— Все не так радужно, как расписывают по кристаллу? — уточнила она, стоило Тевфику выйти.
— А что, бывает настолько радужно, как расписывают? — раздраженно бросил Хадджадж, на что его супруга только рассмеялась. — Но ты не одна так думаешь. Можешь считать, что у тебя появились единомышленники во дворце.
Он пересказал ей свою беседу с царем Шазли, включая и свое предложение; в разговоре с женой предписанного обычаем чаепития с печеньем и вином можно было не дожидаться.
— Хорошо еще, что он тебя не поймал на слове! — возмутилась Колтхаум. — И чем бы ты занялся — весь день путался бы под ногами? А нам что делать, когда ты целыми днями болтаешься по дому?
Хадджадж со смехом чмокнул ее в щеку.
— Слава силам горним — хоть жена меня воистину понимает!
— А как иначе? — отозвалась Колтхаум.
Фернао бывал в Янине пару раз до того, как разразилась война, уже получившая в сетубальских газетах прозвание Дерлавайской и, если память не изменяла чародею, раньше в Патрасе было поспокойнее. Янинцы, конечно, шумели — так, во всяком случае, казалось иноземцам, — но не столь нервозно.
Конечно, подумал он, от жизни в крошечном королевстве, втиснутом между Альгарве и Ункерлантом, у любого нервы испортятся. И от того, что где-то в королевском дворце прячут изгнанного короля Пенду, лучше тоже не становится, особенно когда конунг Свеммель дышит Цавелласу Янинскому в затылок, мечтая наложить на Пенду свои грязные лапы.
Так что по стенам проросли плакаты. Прочесть, что в них написано, Фернао не мог; янинцы пользовались собственной письменностью — сколько мог судить лагоанский чародей, скорей ради того, чтобы попортить нервы соседям, чем по более веским причинам. Но если плакаты, где нарисованы солдаты и драконы, а надписи сделаны красными чернилами и кишат восклицательными знаками, общими для большинства алфавитов, — так вот, если такие плакаты не означают нечто вроде «БЕРЕГИСЬ! ВОЙНА НА ПОРОГЕ!» — значит, Фернао пропустил мимо ушей курс символики.
На дощатом тротуаре напротив лавки, куда собирался заглянуть Фернао, вздорили двое янинцев, причем, судя по всему, вздорили жестоко и с каждой минутой все более яростно. На слух лагоанца, янинский язык напоминал вино, которое льется из кувшина: глюк-глюк-глюк! Больше двух-трех самых расхожих фраз он разобрать не мог: наречие это не было в сродстве с иными.
Собралась толпа. Судя по всему, в Янине было два народных вида спорта: затеивать свары и наблюдать за ними. Тощие смуглые мужчины в камзолах с широкими рукавами и женщины в головных платках напирали на спорщиков. Наконец один из них ухватил своего противника за пышные баки и дернул. Тот с воплем приложил первого в живот, и, сцепившись, оба покатились по мостовой, осыпая друг друга руганью и работая кулаками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 Glen Moray односолодовый виски в магазине Декантер 
загрузка...


А-П

П-Я