https://wodolei.ru/catalog/unitazy/Gustavsberg/artic/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Тразоне кивнул с ухмылкой.
Сержант Панфило пронзил обоих острым взглядом, но в таком гаме ему нипочем было не различить, чьи голоса выпали из хора. Теальдо поспешно запел вместе со всеми: во всех смыслах слова, страстно.
Ближайший к границе с Альгарве — нет, границе с остальной частью Альгарве — барийский городок Паренцо располагался в паре миль в югу от пограничного поста. Задолго до того, как полк подошел к околице, навстречу солдатам начали выбегать люди. Возможно, толстяк-таможенник воспользовался хрустальным шаром, чтобы сообщить местному барону, что воссоединение состоялось официально. А быть может, подобные новости распространялись при посредстве чар менее сложных, но от этого не менее эффективных, чем те, которыми пользовались кристалломанты.
Как бы там ни было, а полк еще полдороги не одолел, когда вдоль обочин плотной толпой встали ликующие, орущие мужчины, женщины, дети. Кто-то размахивал самодельными альгарвейскими флагами: самодельными — потому что Алардо запрещал не только демонстрировать, но даже владеть любой тряпицей народных цветов Альгарве. За считанные дни, прошедшие со дня смерти герцога, немало барийцев успело намалевать на белых блузах или килтах зеленые и алые полосы.
Но даже устоять на месте горожанам было невмочь. Не обращая внимания на возмущенные вопли полковника Омбруно, мужчины выбегали на дорогу, чтобы пожать запястья альгарвейским солдатам или расцеловать в обе щеки, как сам Омбруно — таможенника. Выбегали и женщины — совали в руки солдатам цветы или флаги и целовали отнюдь не столь целомудренным образом.
Теальдо с большой неохотой отцепил от себя рыжеволосую красотку, чьи блузка и килт были, невзирая на весьма скромный покрой, сшиты из столь тонкой материи, что девушка казалась совершенно нагой.
— Марш! — рявкнул на него Панфило. — Ты же солдат Альгарвейского королевства! Что люди о тебе подумают?!
— Подумают, — с достоинством ответил Теальдо, — что я не только солдат, но и мужчина, сержант!
Он легонько шлепнул девицу на прощанье и пару шагов одолел скорым маршем, чтобы нагнать строй, на ходу подкручивая усы: а ну как воск от жарких поцелуев подтаял?
В результате пару миль до Паренцо полк одолел вдвое медленней, чем следовало бы. Омбруно, которого готов был хватить удар, успокоился замечательно быстро, когда некая особа роскошных форм в платье еще более прозрачном, чем девушка, расцеловавшая Теальдо, повисла у полковника на шее с явным намерением там и оставаться, покуда не найдет ближайшей постели.
— Супруга дражайшего полковника будет в бешенстве, — Тразоне хихикнул, — если до нее долетит хоть слово об этом.
— Как и обе его любовницы, — согласился Теальдо. — Наш отважный полковник — человек не слова, но дела… и я даже знаю, какого.
— Да того же, каким займемся мы, как только попадем на квартиры в Паренцо, — ответил Тразоне.
— Если сумею отыскать ту девицу — отчего же нет? — парировал Теальдо. — Да или любую другую…
По лицу его скользнула тень. Потом еще одна. Солдат поднял голову. Со стороны Альгарве надвигалась на Бари стая драконов в ало-бело-зеленой парадной раскраске: одна из множества затмевавших небеса герцогства. Мерные хлопки могучих крыльев были слышны с земли, как бы высоко ни летели ящеры.
Теальдо сделал вид, что аплодирует пролетающим мимо Паренцо тварям.
— Драколетчикам всегда достается больше женщин, чем положено, — заметил он. — Мало того, что все они дворянского сословия, так еще огонька в них, говорят, побольше.
— Нечестно, — буркнул Тразоне.
— Совсем нечестно, — согласился Теальдо. — Но если они пролетят мимо, нам-то какое дело?
На деревянной трибуне, воздвигнутой по случаю посреди главной городской площади, солдат уже поджидал местный барон с натужным лицом человека, собравшегося не то произнести речь, не то ринуться к ближайшей уборной. Теальдо имел в этом вопросе свои предпочтения, но с ним никто советоваться не собирался.
Речь, как и следовало ожидать, оказалась длинной и скучной. Кроме того, произнесена она была торопливым, квохчущим барийским говорком, так что Теальдо, родившийся на северо-востоке Альгарве, в предгорьях на елгавской границе, пропускал по слову на каждую фразу. Герцог Алардо пытался превратить барийский диалект в отдельное наречие, еще сильней отделив жителей своего владения от их сородичей в остальной части Альгарве, и, видимо, не без успеха. Но когда барон затянул, а полк подхватил альгарвейский гимн, он и солдаты короля Мезенцио поняли друг друга лучше слов.
На помост поднялся полковник Омбруно.
— Благодарю за добрые слова, ваше благородие. — Он окинул взглядом ровные шеренги солдат. — Бойцы, я разрешаю вам брататься с нашими соотечественниками из Паренцо с тем условием, что до полуночного колокола вы вернетесь на эту площадь для размещения на квартиры. А сейчас — вольно!
Он сошел с трибуны, чтобы обнять за талию какую-то даму в прозрачной блузке. Строй рассыпался под одобрительные восторженные крики. Теальдо вместе с товарищами пожимал руки и хлопал по спинам возвращенных соотечественников, однако мысли его занимало совсем другое.
От природы наделенный способностью правильно выбирать направление, он забрел дальше от главной площади, чем большинство товарищей, тем самым уменьшив число соперников. Когда Теальдо заглянул, наконец, в таверну, то обнаружил, что он не только единственнй солдат в заведении, но и единственный клиент. Служанка была симпатичная — или чуть более того. И улыбка у нее была дружелюбная — или чуть более того.
— Чем могу служить, герой? — спросила она.
Теальдо глянул на вывешенное на стене меню.
— Море отсюда близко, — улыбнулся он в ответ, — так что как насчет томленного с луком угря? А к нему золотого вина — и тебе стакан, милочка, если ты не против.
— Ничуть, — отозвалась она. — А после ужина… как насчет потомить твоего угря? У меня наверху своя комната. — Она тихонько страстно вздохнула. — Как хорошо вернуться в Альгарве, на родину.
— В Бари тоже неплохо, — ответил Теальдо, усаживая служанку к себе на колени.
Руки ее сплелись за спиной солдата, и тот внезапно решил, что может обойтись и без ужина.
Краста с омерзением уставилась на гардероб. Ну что, спрашивается, что следует надевать по случаю объявления войны?! С такой проблемой юная маркиза до сих пор не сталкивалась, хотя ее матушка, вероятно, стояла перед тем же невыносимым выбором накануне Шестилетней войны, когда Валмиера и ее союзники в последний раз пытались подчинить Альгарве силой.
Маркиза поджала губы. Принять решение никак не удавалось, поэтому Краста с силой побренчала колокольчиком. Пусть горничная думает. Ей, в конце концов, за это деньги платят.
Вбежала Бауска. Как всегда, в практичной серой блузе и таких же штанах — практичных и банальных.
— Ну что мне надеть во дворец, Бауска? — проныла маркиза. — Поступить осторожно и взять платье или помянуть наследие наших великих предков-кауниан брючным костюмом? — Она вздохнула. — Я бы с удовольствием надела блузку и килт, но едва ли стоит одеваться на альгарвейский манер, когда мы вот-вот объявим войну этому пустозвону Мезенцио.
— Если только вы не хотите, чтобы вас камнями гнали по улицам Приекуле, — согласилась Бауска.
— Да, так не пойдет, — капризно пробормотала Краста. Она взяла из позолоченной чаши на комоде коричный леденец и бросила в рот. — Ну так что мне делать?
Бауска, лишенная преимуществ благородного происхождения, вынуждена была иногда думать. Размышляя, горничная теребила прядку светлых — но все же не таких, как у самой Красты, — волос.
— Брючный костюм покажет вашу солидарность с Елгавой и до некоторой степени с Фортвегом, хотя в этой стране каунианское население потеряло власть…
Краста фыркнула.
— Эти фортвежские кауниане наводят на меня такую скуку бесконечной болтовней о древности своего рода!
— Их претензии несут в себе зерно истины, сударыня, — заметила Бауска.
— Ну и что? — отозвалась маркиза. — Мне все равно. Скучно.
— Как скажете, сударыня. — Бауска подняла палец. — Но брючный костюм может оскорбить послов из Лагоаша и с архипелага Сибиу, поскольку их народы происходят от того же корня, что и альгарвейцы.
— Все они — одна свора варварских псов, ты хочешь сказать, хотя кое-кто из них сейчас на нашей стороне. — Краста едва удержалась, чтобы не отвесить служанке оплеуху. — А ты мне так и не сказала, что следует надеть!
— Вы не узнаете, насколько мудро поступили, покуда не попадете во дворец, — как всегда кротко, отозвалась горничная.
— Это просто нечестно! — Маркиза едва не расплакалась. — Моему брату никогда не приходится волноваться из-за таких глупостей! За что мне такое наказание?
— У господина Скарню нет выбора — ему полагается мундир королевской армии, — ответила Бауска. — Я уверена, Валмиера будет гордиться его верной службой.
— А я уверена, что не знаю, как мне одеться, а от тебя никакого проку!
Бауска молча склонила голову.
— Пошла вон! — взорвалась Краста, и горничная позорно бежала.
Краста осталась наедине с гардеробом.
— Просто невозможно найти хороших слуг, — бурчала она, снимая с вешалки серые брюки тонкого сукна и синюю шелковую блузу.
Одевшись, она глянула на себя в зеркале. Увиденное ей не понравилось — впрочем, угодить маркизе было трудно. Вот бы сбросить пару фунтов и подрасти на ладонь… и она все равно была бы недовольна, хотя сама Краста полагала иначе. С неохотой она признала, что синий шелк прекрасно оттеняет столь же синие глаза. Брюки маркиза препоясала тяжелой цепочкой белого золота и такую же, но потоньше, застегнула на шее — чтобы та подчеркивала цвет волос.
Краста вздохнула. Придется терпеть.
Спустившись в вестибюль, она приказала подать коляску. Поместье ее семьи стояло на окраине Приекуле веками, еще с той поры, когда не были очерчены на картах становые жилы, расходившиеся от источника силы в сердце города, а потому располагалось в отдалении от них. Хотя даже если бы жила совсем рядом, маркиза никогда не отправилась бы во дворец общественным караваном под взглядами каких-нибудь подавальщиц, книгонош и прочей вульгарной черни.
В коляске она привлекала к себе не меньше взглядов, но они ее не тревожили: так на них можно было не обращать внмания, что было бы не под силу в тесноте воздушного дилижанса. Цокали копыта по мостовой. Мимо проплывали современные здания из крипича и стекла (над ними Краста насмехалась, потому что они были современны), или мраморные колоннады и раскрашенные статуи в классическом имперском стиле (над ними Краста насмехалась как над жалкими подражаниями), или вычурные дома, построенные пару столетий назад, в эпоху влияния альгарвейского зодчества (над ними Краста насмехалась, потому что они выглядели на чужеземный манер), или, наконец, руины времен Каунианской империи (над которыми Краста насмехалась, потому что им давно на снос пора).
Коляска едва миновала Колонну каунианских побед — только недавно восстановленную после пожара, случившегося во время Шестилетней войны, — как дорогу упряжке преградил какой-то тип в зеленом мундире.
— В чем дело? — нетерпеливо осведомилась у кучера Краста. — Хотя неважно — проезжай, проезжай!
— Лучше не стоит, госпожа, — осторожно ответил тот.
Краста не успела обрушиться в гневе на слугу, когда через перекресток замаршировали первые пехотинцы. Солдаты в темно-зеленых мундирах и брюках текли нескончаемой рекой.
— Если я из-за этого парада во дворец опоздаю, — кровожадно пообещала маркиза, притопывая ножкой, — я буду очень недовольна. И ты, милейший, тоже.
Кучера передернуло, и Краста довольно улыбнулась. Все ее слуги знали, что угрозы хозяйки — не пустая болтовня.
За пехотой следовала кавалерия — эскадрон за эскадроном, на лошадях и единорогах. Краста поджала губы, глядя на лишенных природной красоты единорогов. Потом поджала еще сильней, потому что за кавалерией шли тяжелой поступью бегемоты: от природы безобразные, так что уродовать их не приходилось. Если не считать рогов — длинных, как у единорогов, но толстых и, будто ятаганы, кривых, — более всего звери напоминали огромных, волосатых, толстоногих вепрей. Единственным их достоинством была сила: каждый бегемот без всякой натуги волок на себе не только нескольких наездников, но также станковый жезл и тяжелую кольчужную попону.
Наконец дорога опустела. Не успела Краста вымолвить и слова, как кучер хлестнул вожжами, пустив коней в галоп. Упряжка мчалась по узким извилистым улочкам Приекуле, едва не сбив по пути двух девиц, по недоумию попытавшихся перейти дорогу. Девицы завизжали. Краста завизжала в ответ: если бы коляска сбила одну из этих дурочек, маркиза могла бы опоздать на прием.
Тем не менее ее коляска оказалась у дворцовых ворот как раз вовремя. Один лакей с поклоном взял за уздцы коней, другой помог Красте выйти.
— Если госпоже маркизе будет угодно проследовать за мною в Гранд-залу…
— Благодарю, — промолвила Краста: этим словом она редко одаряла собственных прислужников. Но здесь, во дворце, правила не маркиза. Здесь ее положение было в лучшем случае посредственным. Об этом ей неустанно напоминали золото, меха, портреты величавых властителей на стенах… и взоры княжон и герцогинь, смотревших на Красту так же презрительно, как она сама — на весь остальной мир.
Увидав брюки на первой же даме более высокого, чем сама маркиза, титула, Краста слегка расслабилась. В конец концов, если это и окажется ошибкой, винить будут герцогиню, а не ее. Потом стало понятно, что нервничать из-за своего наряда приходится как раз тем, кто предпочел платье. Краста с облегчением тихо и незаметно вздохнула.
Мужчины дворянского сословия, наполнявшие Гранд-залу, были, как правило, облачены в камзолы и штаны. Многие были в мундирах, увешанных боевыми и почетными наградами. Краста бросала убийственные взгляды на единственного типа, имевшего наглость напялить плиссированную юбку, пока не услышала его мерно щебечущую речь и не сообразила, что это, должно быть, сибианский посол в национальном костюме.
Гул голосов рассеяли фанфары.
— Грядет Ганибу Третий, — возгласил герольд, — король Валмиеры, император провинций и заморских владений! Почести должные воздайте ему!
Поднявшись на ноги, Краста вместе с собравшимися в Гранд-зале дворянами и послами отвесила земной поклон и осталась стоять, покуда Ганибу не занял место на возвышении в дальнем конце зала. Как многие из собравшихся, монарх предпочел королевской мантии мундир, едва видимый за множеством орденов и нашивок. Некоторые являли собой сугубо почетные награды. Другие он заслужил своей отвагой, когда, будучи еще кронпринцем, служил на альгарвейском фронте во время Шестилетней войны.
— Благородный и простой народ Валмиеры, — промолвил король, в то время как художники набрасывали его портреты, а скорописцы царапали в блокнотах, чтобы газеты могли донести его речь и до жителей тех деревень, где по бедности и отсутствию становых жил не могли позволить себе и единого хрустального шара, — королевство Альгарве, умышленно нарушив условия Тортусского договора, направило свои вооруженные силы на территорию суверенного герцогства Бари. Альгарвейский посол в Валмиере заявил, что король Мезенцио не намерен выводить свои войска из указанного герцогства, и категорически отверг наши требования в этом отношении. Теперь, когда это оскорбление добавилось к множеству иных, нанесенных нам Альгарве за последние годы, у нас не остается иного выбора, как объявить, что с сего момента королевство Валмиера находится в состоянии войны с королевством Альгарве.
Краста захлопала в ладоши, и звук потонул в разнесшемся по Гранд-зале громе аплодисментов.
— По-бе-да! По-бе-да! По-бе-да! — скандировали собравшиеся дворяне, а самые дерзкие добавляли: — На Трапани!
Король поднял руку, и установилась, пускай не сразу, тишина.
— И Елгава вступает в войну не в одиночестве. Наши союзники верны своему слову.
На помост взошел, будто живой пример, посол Елгавы.
— Мы также объявляем войну Альгарве, — веско заявил он.
Краста поняла его без труда, хотя слова дипломата прозвучали странно для ее уха: елгаванский и валмиерский наречия были столь сродственны, что многие полагали их скорей говорами, нежели языками в их полном праве.
Длинный кафтан фортвежского посла плохо скрывал несоразмерно мощные плечи.
— Фортвег, обретший свободу не в последней степени доблестью Валмиеры и Елгавы, — промолвил он не на современном валмиерском, но на старинном языке Каунианской империи, — не отступится от своих друзей в годину невзгод. И мы тоже враждуем с Альгарве. — Приличия слетели с него, словно маска, и, перейдя с древнего наречия на современное, посол взревел: — На Трапани!
От аплодисментов дрожали стены.
— Бари в лапах Альгарве — это кинжал, нацеленный в сердце Сибиу, — добавил посол с архипелага. — Мы тоже вступим в борьбу с общим врагом.
Но посол Лагоаша, во время Шестилетней войны поддержавшего Валмиеру, сейчас промолчал — как и раскосый посол Куусамо, державы, владевшей восточной, существенно большей частью острова, который делила с Лагоашем. Лагоанцы с опаской поглядывали в сторону соседей, а те вели невнятную войну на море с Дьёндьёшем далеко на востоке, ухитрившись при этом не вступить в союз с ункерлантцами. Посол от двора конунга тоже держался в тени, как и дипломаты из незначительных держав, зажатых между Ункерлантом и Альгарве.
Краста подобных тонкостей не замечала. Валмиера со своими союзниками, без сомнения, покарает гнусных альгарвейцев. Ввязались в войну — так пускай теперь попробуют на вкус, какова она!
— На Трапани! — вскричала она.
К балкону, с которого король Мезенцио должен был обратиться к народу и дворянству Альгарве, графу Сабрино пришлось прокладывать себе дорогу локтями. Он хотел выслушать речь своего сюзерена лично, а не прочесть потом в газете, или, если очень повезет, высмотреть крошечную фигурку в хрустальном шаре, заклятом подвернувшимся под руку чародеем.
Люди расступались перед ним — мужчины с почтительным кивком вместо невозможного в толчее поклона, женщины (во всяком случае, некоторые) с зазывными улыбками. К графскому титулу это уважение не относилось никак. Его причиной был песочного цвета мундир с тремя полковничьими звездами на погонах, а главное — внушительных размеров нагрудный знак Летного корпуса.
— Я стоял на этом самом месте, милая моя, — говорил оказавшийся рядом мужчина, чьи усы из медно-рыжих стали почти серебряными, своей юной спутнице — может, дочери, а может, любовнице или молодой жене, — на этом самом месте, когда король Дюдоне объявлял войну Ункерланту.
— Я тоже, — заметил Сабрино. Он тогда был молод — слишком молод, чтобы уйти на фронт прежде, чем Шестилетняя война подошла к концу. — Тогда люди были напуганы. А сейчас! — Типично альгарвейским цветистым жестом он обвел площадь. — Словно на праздник пришли!
— В этот раз мы будем сражаться, чтобы вернуть свое, и все это знают, — отозвался старик, и его спутница решительно закивала. — А вам, сударь, — добавил он, заметив свернувшегося на груди Сабрино серебряного дракона, — наилучшей удачи в небе. Да сохранят вас силы горние!
— И вам премного благодарен в меру своих скромных сил. — Невзирая на толчею, Сабрино поклонился и старику, и девушке и двинулся дальше.
По пути он успел купить у шустрого разносчика ломтик дыни, завернутый в пергаментно-тонкий листок ветчины, и, покуда жевал, мог работать только одним локтем, из-за чего и не успел протолкаться поближе к балкону, прежде чем к толпе вышел сам король Мезенцио, рослый и стройный. Золотая корона сверкала на полуденом солнце ярче царской лысины.
— Друзья мои, соотечественники, мы стали жертвою вторжения! — вскричал монарх, и Сабрино к облегчению своему обнаружил, что слышит его превосходно. — Каунианские державы мечтают обглодать наши кости. Елгаванцы наступают в горах, валмиерцы рвутся через границы маркизата по нашу сторону Соретто, который отняли у нас по Тортусскому договору, бешеные фортвежские уланы уже скачут по степям северо-запада. Даже сибиане, наши сородичи, вонзили нож в нашу спину — они берут на абордаж наши корабли, жгут наши гавани! Они — все они! — думают, что мы, как скотина, безропотно пойдем на бойню. Друзья мои, соотечественники, что мы ответим на это?!
— НЕТ! — взревел Сабрино во весь голос.
Крик толпы был ужасен, сокрушителен.
— Нет, — промолвил Мезенцио. — Мы лишь вернули то, что принадлежит нам по праву. И даже в этом мы проявили умеренность, проявили рассудительность. Разве воевали мы с изменившим нам герцогом Бари — Алардо-лизоблюдом? У нас были на это все причины, но мы позволили ему прожить отмеренные неразумной судьбой дни. Лишь когда погребальный костер пожрал его тело, предъявили мы свои права на герцогство — и народ Бари приветствовал наших солдат цветами, поцелуями и радостными гимнами. И за эти радостные песни оказались мы вовлечены в войну, которой не желали.
Друзья мои, соотечественники, разве предъявили мы права на маркизат Ривароли, который Валмиера отсекла от живой плоти нашего королевства после Шестилетней войны, чтобы заполучить плацдарм по это сторону Соретто? Нет и нет! Мы не сделали этого, невзирая на все унижения, которым подвергают добрых альгарвейцев чиновники короля Ганибу! Я полагал, что никто не усомнится в нашем праве вернуть короне герцогство Бари. Кажется, я ошибался… Кажется, я ошибался, — повторил Мезенцио, ударив кулаком по мраморной балюстраде. — Кауниане и их шакалы искали предлога к войне, и теперь им мнится, что они заполучили его. Соотечественники, друзья, помяните мое слово: если мы проиграем этот бой, погибель настигнет нас. На севере Елгава и Фортвег пожмут руки над трупом нашего королевства, навеки отрезав нас от Гареляйского океана. На юге… позорный договор в Тортуссо — лишь предвестник тех унижений, которым подвергнут нас Валмиера и Сибиу — о да, и Лагоаш также! — если только сумеют.
Сабрино слегка нахмурился. Поскольку лагоанцы не стали пока объявлять войну своим дерлавайским родичам, он не стал бы их сейчас упоминать. Не то чтобы полковник усомнился в словах своего монарха, но посчитал их несколько невежливыми.
— В то время, как я стою здесь, — продолжал Мезенцио, — враг жжет наши поля, наши дома и деревни. Драконы сеют над нашими городами и селами ядра, несущие разорение, разрушение, погибель. Друзья мои, соотечественники, сделаем ли мы все, что в наших слабых силах, чтобы отразить их натиск?
— Да! — снова вскричал изо всех сил Сабрино, и снова едва услышал свой голос в реве толпы.
— Валмиера объявила нам войну. Елгава последовала за ней, словно цепной пес. Фортвег вступил в войну. Сибиу — также. — Мезенцио воздел к небу сжатый кулак. — Они стремятся подрезать нам жилы. Друзья мои, соотечественники, народ Альгарве, я клянусь вам: этого не будет !
Сабрино заорал снова и тоже вскинул кулак над головой. Соседка пристала на цыпочки, чтобы чмокнуть летчика в щеку. Полковник сгреб ее в охапку и показал, как полагается целоваться.
Король поднял обе руки, обратив ладони к толпе.
— Мы защитим Альгарве, — с непоколебимой уверенностью бросил он в наступившую тишину.
— Аль-гар-ве! Аль-гар-ве! Аль-гар-ве!
Клич эхом разносился над площадью по всему Трапани и, надеялся Сабрино, по всему королевству. Мезенцио чопорно поклонился от пояса, принимая восторг подданных от имени всего королевства, и, взмахнув на прощание рукой, ушел с балкона. Острый взор Сабрино уловил, как один из министров приблизился к королю, чтобы пожать тому запястье и поздравить.
— Вы поможете спасти нас, полковник, — заявила женщина, поцеловавшая Сабрино.
— Сударыня, я сделаю все, что будет в моих силах, — ответил тот. — А теперь, как бы ни мечтал я остаться в вашем обществе, — за эти слова он был вознагражден реверансом, — я должен взяться за ваше спасение.
Дракошня располагалась далеко за окраиной Трапани — так далеко, что Сабрино пришлось добираться туда каретой, поскольку караваны не заходили дальше границ влияния источника в сердце столицы.
— Как приятно, что вы к нам присоединились, — заметил генерал Борсо, командующий дракошней, окинув своего подчиненного желчным взглядом.
— Я, сударь, явился согласно приказу, — ответил Сабрино с почтительной дерзостью, как и положено общаться с высокими чинами, — и притом имел честь собственными ушами слышать, как его величество бросил вызов всем противникам Альгарве.
— Ах, друг мой, — воскликнул Борсо, тут же забыв о своем высоком чине, — в таком случае мне остается лишь позавидовать. Прикованный кандалами долга, я слушал речь его величества лишь посредством шара, но был, должен сказать, впечатлен. Каунианам и их пособникам не стоит относиться к нам легкомысленно.
— Без сомнения, — согласился Сабрино. — Хрустальные шары — замечательное приспособление, но в кристалле все кажется мелким и звук отдает жестью. Воочию король выглядел блистательно.
— Прекрасно! — От избытка чувств Борсо послал собеседнику воздушный поцелуй. — Изумительно! Если наш сюзерен был блистателен, то и нам следует блистать по его примеру… и, продолжая тему — ваше крыло, дражайший полковник, вполне готово к бою?
— Не стоит беспокоиться, милостивый государь, — ответил Сабрино.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 Вино Павел Швец Мускат Амбер 2018 0.75 л в магазине Decanter 
загрузка...


А-П

П-Я