душевая перегородка из стекла для ванной 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Ему показалось, что Пенду сейчас стошнит.
— Зря вы мне это сказали, почтенный чародей!
Фернао подавил улыбку. По его меркам, Фортвег был державой насквозь провинциальной. Но по сравнению с жалкой полоской вечной мерзлоты между горами и морем владения Пенды сразу казались более привлекательными.
Фернао вздохнул.
— Если бы не здешняя киноварь, обитатели льдов могли бы хоть подавиться своей убогой страной.
— Если бы здесь не жили дерлавайцы, нам значительно сложней было бы скрыться из Янины, — заметил Пенда.
— Верно, — согласился Фернао с неоспоримым. — Зато теперь мы никак не можем выбраться из Хешбона.
Они вышли на базарную площадь. Она немного напоминала красочный базар в центре Патраса — янинской столицы — но лишь немного. Жизнь здесь, как и во всем Хешбоне, крутилась вокруг верблюдов. Янинцы и обитатели льдов выставляли на продажу мясо, молоко, сыр, шерсть, самих верблюдов и то, что вьючные звери привозили в город на своих горбах: меха и киноварь в мешках из верблюжьих шкур.
Туземцы и пришельцы торговались на разный манер. Янинцы были, как это у них водилось, даже более возбудимы, или, верней сказать, искренни в своем возбуждении, чем альгарвейцы. Они хватались за голову, закатывали глаза, подпрыгивали и, казалось, готовы были от волнения свалиться, как от апоплексии.
— Это называется киноварь? — взревел один, указывая на полный мешок рыже-красного щебня.
— Да, — отозвался обитатель льдов, с которым янинец пытался торговаться.
Даже поза его выражала полнейшее безразличие к театральной ярости покупателя, отчего янинец взъелся еще сильней.
— Это самая скверная киноварь из всех киноварей на свете! — вскричал он. — Дракон лучше станет палить огнем, если накормить его бобами и поджигать газы под хвостом, чем от этой дряни!
— Не покупай, — ответствовал обитатель льдов.
— Грабитель! Разбойник! — взвизгнул янинец.
Кочевник в грязном балахоне молча взирал на него, ожидая, когда предположительно цивилизованный обитатель Дерлавая назовет наконец свою цену. Когда янинец успокоился настолько, чтобы прервать поток нечленораздельных воплей, именно так он и поступил.
— Большая часть киновари с этого базара, — заметил Пенда, — поступает прямиком в Альгарве.
— Знаю, — грустно отозвался Фернао.
До Шестилетней войны Альгарве держала несколько факторий на побережье южного континента, восточнее Хешбона. Сейчас эти города находились в руках или Лагоаша, или Валмиеры (хотя раз Валмиера пала перед воинами короля Мезенцио, кто знает, что сталось с полярными владениями каунианской державы?). Если Фернао и Пенда смогут добраться до Мицпы — ближайшей лагоанской колонии, они окажутся в безопасности.
Если…
Война в Дерлавае нарушила распорядок караванов на юге. Формально Янина не вступила в войну с Лагоашем, но была так близка к союзу с Альгарве, что торговля между нею и врагами ее великого соседа практически прервалась.
В стороне какой-то обитатель льдов держал вьючных верблюдов в поводу, но не пытался выставить на продажу их груз, и Фернао с Пендой немедленно направились к нему.
— Знаешь этот язык? — спросил Фернао по-альгарвейски.
— Да, — промолвил дикарь. Уловить выражение его немытой бородатой физиономии было невозможно.
— Ведешь караван? — поинтересовался чародей, и обитатель льдов кивнул.
— На восток? — продолжал допытываться Фернао.
Кочевник остался безмолвно недвижим. Учитывая обстановку последних дней в Хешбоне, Фернао счел это за согласие.
— Мой король, — заметил он, — хорошо заплатит, если мы с другом попадем в Мицпу.
Какой именно король, он не уточнил — если обитатель льдов подумает, что речь зашла о Мезенцио, пусть пребывает в неведении.
Поразмыслив немного, караванщик заговорил:
— Говоруны, — Фернао сообразил, что так здесь называют янинцев, — будут мешать вам.
— Разве ты не в силах обмануть их? — поинтересовался чародей, как бы предлагая обитателю льдов посмеяться вместе с ним над тонкой шуткой. — И разве легка бывает прибыль?
Глазки кочевника загорелись. По крайней мере, один из вопросов затронул его.
— Я Доег, — назвался он, — сын Абишая, сына Абиатара, сына Чилеаба, сына… — Генеалогия протянулась еще на несколько поколений. — Мой тотемный зверь — снежная куропатка, — закончил Доег. — Я не убиваю ее, я не трону ее мяса, я не позволю тем, кто идет со мной, причинить ей вред. Кто причинит — того я убиваю, чтобы умиротворить дух птицы.
«Невежественный суеверный дикарь», — подумал чародей некстати.
— Ты говоришь мне это потому, что мы с другом отправляемся с тобой? — поинтересовался он.
— Если желаете, — ответил Доег, пожав плечами. — Если заплатите достаточно. Если готовы выйти, прежде чем солнце пройдет далеко.
Они поторговались немного. Фернао постарался не сорваться в истерику по-янински, чем, кажется, произвел на Доега благоприятное впечатление. Невзирая на это, кочевник торговался непреклонно. Фернао нервничал: караванщик запросил чуть ли не больше, чем осталось у чародея в кошельке, и на все обещания доплатить золотом и серебром уже в Мицпе только плечами пожимал. Понятие кредита, очевидно, лежало за пределами его кругозора.
— Я чародей, — выдал наконец Фернао, скрипнув зубами: признаваться в этом он не планировал. — Сбрось цену на четверть, и на время пути мои услуги в твоем распоряжении.
— Случись беда, ты и без того помог бы мне, — хитро прищурился Доег. — Но от тебя может быть польза. Я согласен. Но имей в виду, альгарвеец, — Фернао не стал его поправлять, — твоя волшба не так сильна в моей земле, как в заморских краях.
— Здесь, в Хешбоне, она действует, — заметил Фернао.
— Хешбон лежит в моей стране. Хешбон более не принадлежит моей стране, — ответил Доег. — Так много янинцев и других безволосых, — взгляд его темных глазок обратился на гладко выбритого Пенду, — явилось сюда, что суть земли переменилась. Вдали от городов земля дышит, как прежде. Колдовство остается прежним. Неласково смотрит оно на пути безволосых.
Насколько серьезно следует воспринимать его слова, Фернао не знал. С его личным опытом они не расходились, однако чародеи-теоретики Лагоаша и Куусамо перед войной твердили иное. Он пожал плечами.
— Сделаю что смогу, много это или мало. Кроме того, ты будешь скрываться от янинцев, а их волшба не столь уж отлична от моей.
— Верно. Добро! — Доег кивнул и протянул грязную руку. Фернао и (после минутного колебания) Пенда пожали ее. Обитатель льдов склонил голову. — Договорились.
Краста как раз вышла из одной лавки на бульваре Всадников, чтобы заглянуть в следующую, когда столкнулась с триумфальным шествием альгарвейской армии по улицам Приекуле. Мысль отказаться из-за парада от своих планов маркизе не пришла в голову: она была рада, что в лавках почти нет покупателей, и расстроилась только, что едва ли не каждый третий магазин оказался закрыт.
Маркиза поддалась на уговоры слишком раболепной даже по ее меркам продавщицы купить янтарную брошку и, приколов новое приобретение к блузке, шагнула на тротуар, но тут вопли фанфар заставили ее обернуться. Оркестр во главе процессии наяривал изо всех сил. Блистали под солнцем трубы и бронзовые рамы барабанов. Красту, словно сороку, привлекало все яркое и блестящее. Сверкание начищенной меди заставило ее обратить на захватчиков взгляд. А вид солдат, несущих эти инструменты, заставил смотреть во все глаза.
Если маркизе приходилось задумываться об альгарвейцах, первым ей на память приходило слово «варвары». В этом она была вполне типичной валмиеранкой, хотя то же можно было сказать и об остальных каунианских племенах. Возможно, шагавшие по бульвару Всадников бойцы принадлежали к числу лучших в войске Мезенцио. «А может, я ошибалась на их счет», — мелькнуло в голове у Красты: для нее это был потрясающий взлет фантазии.
Альгарвейские солдаты — сначала оркестр, потом несколько пехотных рот, потом эскадрон кавалерии на единорогах, потом бойцы на храпящих тяжеловесных бегемотах и снова пехота и так дальше — произвели на маркизу впечатление куда более благоприятное, чем она могла подумать, и даже более благоприятное, чем валмиерские войска, на ее глазах проезжавшие через Приекуле по дороге на фронт. Не в том дело, что бойцы эти были рослы, стройны и красивы — то же относилось и ко многим валмиерским солдатам. И не в том, что килты их открывали на обозрение достойные одобрения лодыжки — о мужской анатомии Краста знала все, что считала нужным.
Нет, поразили ее дисциплина солдат — не то качество, которое она привыкла приписывать альгарвейцам, — и их поведение. Они шагали по бульвару Всадников так уверенно, словно без всякого сомнения заслуживали завоеванной победы, заслуживали одним тем, что превосходили покоренных валмиерцев во всех отношениях. Валмиерские солдаты, которых маркиза видела, смотрели иначе — так, словно путь их вел к большой беде. И они были правы.
Прожив всю жизнь с ощущением собственного превосходства над окружающими, Краста и откликалась на подобное качество с охотой. Она даже позволила альгарвейцам — простолюдинам до одного — оглядывать ее в ответ, не выказывая — не чувствуя даже — бешенства и омерзения, которое вызвали бы в ней подобные взгляды валмиерской черни. Но даже взгляды эти были сдержанны, особенно по альгарвейским меркам: солдаты следили за светловолосой красавицей глазами, не поворачивая голов.
Горстка валмиерцев остановилась, глядя с тротуаров на ползущую мимо процессию, но не более чем горстка. Жители Приекуле усердно делали вид, что никакого завоевания не было и захватчиков не существует. Краста намеревалась вести себя так же, буде случай столкнет ее с альгарвейцами, однако демонстрация блистательной мощи застала ее врасплох.
Наконец, хотя парад еще не закончился, маркиза оторвалась от увлекательного зрелища и свернула в переулок, где ее ждала коляска. Кучер поспешно спрятал фляжку, к которой прикладывался в отсутствие хозяйки. Спрыгнув с облучка, он помог маркизе забраться в коляску.
— Отвези меня домой, — велела Краста.
— Слушаюсь, госпожа. — Кучер поколебался, потом осмелился, что с ним бывало редко, задать вопрос: — Вы смотрели, как рыжики маршируют, госпожа?
— Да, — отозвалась Краста. — Все не так ужасно, как твердят газетные прорицатели.
— Не так ужасно? — переспросил кучер, когда коляска тронулась с места. — Ну дай-то силы горние, чтобы вы правы оказались, да только от проигранной войны добра не жди…
— На дорогу смотри! — прикрикнула Краста, и слуга умолк.
Улицы были пустынны. На глаза маркизе попадались в основном альгарвейские патрульные, сменившие на улицах Приекуле городскую стражу. Они также вели себя примерно. В отличие от своих товарищей на параде, патрульные позволяли себе проводить Красту молчаливым жадным взглядом, но и только — никакого насилия они чинить не пытались, тогда как панические слухи приписывали бойцам короля Мезеницо жестокость, достойную их далеких предков.
К тому времени, когда коляска подъехала к усадьбе, настроение Красты исправилось совершенно. Ну хорошо: Валмиера, конечно, проиграла войну (маркиза очень надеялась, что Скарню не пострадал), но альгарвейцы казались победителями куда более снисходительными, чем ожидалось. После того как уляжется суматоха, решила маркиза, она сможет, как прежде, приятно общаться с благородным дворянством.
Но когда коляска свернула с тракта на ведущий к воротам усадьбы проезд, благодушие Красты как ветром сдуло.
— Что здесь делают эти кони и единороги? — указав пальцем, грозно спросила маркиза, словно кучер не только должен был знать, откуда они взялись, но и мог убрать скотину куда-нибудь. Слуга только плечами пожал; имея дело с Крастой, безопасней всего было молчать.
Потом маркиза заметила при лошадях альгарвейского солдата в юбке, но, прежде чем она успела окликнуть его, тот скрылся в дверях, отчего Краста пришла в бешенство: как он осмелился войти в ее дом без приглашения?
— Подгони коляску прямо к парадным дверям! — приказала маркиза. — Я разберусь с этим, и немедленно! Какое касательство имеют эти захватчики к моим наследным владениям?!
— Слушаюсь, сударыня, — ответил кучер.
Ничего разумнее он не мог сказать в этот момент.
Коляска остановилась прямо перед коновязью. Маркиза спрыгнула на землю прежде, чем кучер успел подать ей руку, и уже двинулась уверенным шагом к дверям, когда те распахнулись и на пороге показались двое альгарвейцев — офицеры, как поняла она, увидев нашивки на их мундирах и кокарды на шляпах.
Не успела Краста осыпать их проклятьями, оба низко поклонились ей. Маркиза удивилась настолько, что старший альгарвеец успел заговорить первым:
— И вам наидобрейшего дня, маркиза. Не могу высказать своего восторга от знакомства с вашей блистательной персоной. — На валмиерском он изъяснялся безупречно, лишь с едва заметным акцентом. Потом он изумил Красту еще раз, перейдя на классический каунианский: — Если пожелаете, мы можем продолжить беседу на этом языке.
— Довольно будет и валмиерского, — отозвалась маркиза, понадеявшись, что высокомерным тоном ей удастся скрыть тот факт, что альгарвеец владел классическим наречием куда лучше ее самой. Но сквозь изумление прорвался гнев: — А теперь извольте объяснить, господа, что означает это вторжение в мою усадьбу!
Из окон обоих этажей гроздьями свисали слуги. Краста лишь краем глаза замечала их присутствие — для нее они были столь же неотъемлемой частью усадьбы, как лестница или кухня, — ибо внимание ее целиком занимали альгарвейцы.
— Позвольте сначала представиться, сударыня, — ответил старший альгарвеец, вновь поклонившись. — Имею честь прозываться Лурканио, графом Альбенга, и носить чин полковника. Мой адъютант, капитан Моско, имеет удовольствие быть маркизом. Приказом великого герцога Ивоне, командующего оккупационной армией Альгарве на территории Валмиеры, мы и наш штаб будем расквартированы в вашей прелестной усадьбе.
Капитан Моско тоже поклонился.
— Сделаем все возможное, чтобы не причинять вам неудобств, — промолвил он на валмиерском лишь чуть менее гладком, чем у полковника Лурканио.
Слово «расквартированный» в лексикон Красты не входило, и, чтобы осознать его смысл, маркизе потребовалось несколько мгновений, после чего она сама удивилась, как у нее хватило силы воли не располосовать ногтями наглые рожи захватчиков.
— Вы собираетесь здесь жить ?! — переспросила она с натугой.
Лурканио и Моско кивнули. Краста тряхнула головой в величественном презрении.
— Да по какому праву?!
— По приказу великого герцога Ивоне, как уже сообщил вам мой командир, — ответил капитан Моско.
Младший альгарвеец был симпатичен, искренен и терпелив, но все это в данный момент не значило для Красты совершенно ничего.
— По праву победителя, — добавил полковник Лурканио вежливо, но непреклонно. — После Шестилетней войны валмиерцы поселились в моем поместье. Я бы солгал, заявив, что не испытываю определенного удовлетворения тем, как поменялись наши роли. Мой адъютант прав: мы причиним вам немного неудобств. Но мы останемся. А вот останетесь ли вы, зависит от того, сможете ли вы свыкнуться с таким положением дел.
За всю жизнь никто еще не осмеливался разговаривать с Крастой таким тоном. Ни у кого не хватало на это власти. Маркиза открыла рот… и закрыла. Ее трясло. Альгарвейцы в Приекуле не стали вести себя как варвары. Но, как только что напомнил ей Лурканио, они могли действовать подобно варварам, если им взбредет в голову, — подобно торжествующим варварам.
— Хорошо, — холодно промолвила она. — Я расположу вас и ваших людей в одном крыле, полковник. Если вы и впрямь желаете причинять мне по возможности меньше неудобств, общение ваше и ваших подчиненных со мною будет сведено к минимуму.
Лурканио поклонился снова.
— Как скажете. — Теперь, когда он получил желаемое, он мог позволить себе быть добродушным — в этом они сходились с Крастой. — Возможно, со временем вы измените свое решение.
— Сомневаюсь, — отозвалась Краста. — Я никогда не меняю принятых решений.
Моско пробормотал что-то по-альгарвейски — изучать этот язык Красте никогда не приходило в голову. Лурканио, рассмеявшись, кивнул, потом бросил что-то в ответ, указывая на маркизу. «Они говорят обо мне, — осознала она с возмущением. — Они говорят обо мне, а я даже не знаю, что! Какая грубость! Настоящие варвары».
Краста прошла мимо альгарвейцев, расправив плечи и высоко задрав нос. Краем глаза она заметила, что взгляды их прикованы к ее седалищу, и задрала нос еще выше. «Пусть смотрят, — подумала она со сдержанным удовлетворением. — Больше у них все равно ничего не получится». И, чтобы подначить их, покачала бедрами.
Стоило ей переступить порог, как слуги обступили ее, словно цыплята наседку.
— Сударыня! Что же нам делать, сударыня?! — неслось со всех сторон.
— Альгарвейцы намерены поселиться здесь, — отвечала Краста. — Ничего с этим поделать я сейчас не могу. Отправим их в западное крыло — только сначала вынесите оттуда все ценное. После этого можем закрыть на них глаза. В любой другой части особняка им не место, и я дам это понять их командирам.
— А если они все же придут, сударыня? — спросила Бауска.
— Сделайте так, чтобы им не захотелось приходить второй раз, — ответила маркиза. — Это всего лишь альгарвейцы, не годится культурному народу обращать на них внимание.
Она обернулась к двоим рыжеволосым караульным, что разглядывали в вестибюле картины и безделушки.
— Пошли вон, — скомандовала она, пояснив свои слова жестом. — Убирайтесь, кыш!
Ушли они не сразу и со смешками, но все же ушли. Слуги смотрели на хозяйку с благодарностью — все, кроме одной служанки, которую проходящий мимо солдат ущипнул за ягодицу, да и та выглядела не столь возмущенной, как следовало бы.
Краста покачала головой. Что ей делать, если какая-нибудь служанка позволит альгарвейцу распустить руки? Как этого избежать? Если по Бауске судить, нынешняя чернь совершенно лишена моральных устоев. Краста недовольно пощелкала языком. Так или иначе, придется справляться.
Маршал Ратарь упал ниц перед троном конунга. Привычные заверения в верности слетали с его губ особенно легко. Он знал, что конунг Ункерланта изволит на него гневаться. И знал, почему. Бывало, что владыка гневался на какого-нибудь подданного без видимой остальным причины. Но не сейчас.
Свеммель позволил — приказал — Ратарю ползать на животе, упираясь лбом в ковер, куда дольше обычного. Наконец, решив, очевидно, что маршал в достаточной мере унижен, конунг промолвил ледяным голосом:
— Встань.
— Слушаюсь, ваше величество, — пробормотал маршал Ункерланта, тяжело поднимаясь на ноги. — Благодарю, ваше величество.
— Зато у нас нет причин тебя благодарить! — прорычал Свеммель, тыча в Ратаря пальцем, словно боевым жезлом. Будь у него оружие, конунг, наверное, спалил бы маршала на месте. Голос его, и без того пронзительный и тонкий, стал еще выше, когда он передразнил Ратаря: — «Подождем, пока альгарвейцы завязнут в Валмиере», ты говорил. «Подождем, пока они бросят все силы на восток. И тогда ударим, когда они не смогут перебросить против нас подкрепление». Твои слова, маршал?
— Мои слова, ваше величество, — бесстрастно ответил Ратарь. — Я посчитал такой образ действий наиболее эффективным. Очевидно, я ошибся.
— Именно, что очевидно! — бросил Свеммель уже нормальным тоном. — Если бы мы желали поставить во главе ункерлантского войска глупца, болвана, будь спокоен, мы нашли бы такого. Но мы надеялись, что избрали маршалом военачальника прозорливого, а не склонного ошибаться . — Последнее слово в устах его прозвучало как проклятие.
— Ваше величество, в свою защиту я могу сказать только то, что никто здесь, никто на востоке и, позволю заметить, никто в Альгарве не мог вообразить, что армии рыжеволосых смогут за месяц поставить Валмиеру на колени, — ответил Ратарь. — Да, я ошибся. Но далеко не один я.
Он ждал, что Свеммель разжалует его, отправит на рудники копать уголь, соль или серу, прикажет казнить на месте. Конунг был способен на всякое. Конунг был способен сотворить с ослушником и не такое. Всякий, кто служил ему, ходил по краю обрыва. Рано или поздно всякий, кто служил Свеммелю, оступался. Какие же гордые стервятники и вороны соберутся расклевать тело павшего Ратаря!
— Хотя ты и не заслуживаешь снисхождения, — промолвил конунг, — мы дадим тебе ничтожный шанс оправдаться, прежде чем определим наказание. Где Мезенцио нанесет следующий удар? По Лагоашу? По Елгаве? По нашей державе?
Первой мыслью Ратаря было «нельзя ошибиться». Немногим Свеммель позволял совершить ошибку дважды подряд. Что конунг позволит ему безнаказанно стать неправым трижды, казалось маршалу нелепым.
— Не вижу, каким образом Альгарве может напасть на Лагоаш, не установив своего верховенства на море, — ответил он, подбирая слова с величайшим тщанием, — которого у нее доселе нет. Лагоанцев не обмануть, как сибиан. И нет никаких свидетельств тому, что Мезенцио сосредоточивает в Фортвеге войска для нападения на нас.
— Значит, Елгава, — заключил Свеммель, и Ратарь неохотно кивнул. Теперь не отвертеться. Свеммель может — и не преминет — поймать его на слове.
— И когда Альгарве сцепится с Елгавой, — продолжал конунг, — что тогда?
— Ваше величество, война эта должна бы оказаться долгой и тяжелой, — промолвил Ратарь. — Но то же самое я говорил и о кампании против Валмиеры, когда альгарвейцы застали противника врасплох броском через непроходимые взгорья. Не знаю, как они могли бы застать врасплох Елгаву — в горах на границе не так уж много перевалов. Но если я чего-то не знаю, это не означает, что генералы Мезенцио столь же слепы.
— Значит, ты посоветуешь выждать, пока Альгарве не будет втянута в позиционную войну с Елгавой, и тогда ударить? — спросил Свеммель.
— Таков мой совет, — ответил Ратарь.
Несколько лет тому назад один несчастный придворный ответил на похожий вопрос: «На месте вашего величества я поступил бы так же». Свеммель тут же решил, что косоязыкий бедолага умышляет зло против его персоны. Неосторожного укоротили на голову, и с той поры никто — тем более маршал Ункерланта — не повторял его ошибки.
— А если Альгарве разгромит Елгаву так же быстро и легко, как Валмиеру? — спросил Свеммель. — Что тогда, маршал?
— Тогда, ваше величество, я буду очень удивлен, — ответил Ратарь. — Из альгарвейцев с их заносчивостью выходят отличные солдаты и отличные чародеи, но они всего лишь люди — как мы и как елгаванцы.
— Если так, почему не бросить против них наше войско в ту же минуту, как начнутся бои на елгаванском фронте? — осведомился Свеммель.
— Ваше величество, вы мой конунг. Если прикажете, я сделаю все, чтобы исполнить вашу волю, — ответил Ратарь. — Но я полагаю, что бойцы короля Мезенцио будут готовы к этому.
— Ты полагаешь, что мы потерпим неудачу, — изрек Свеммель тоном инспектора, обвиняющего крестьянина в суде.
Для крестьян любой суд заканчивался обыкновенно обвинительным приговором.
— Лучший в мире план бесполезен, когда несвоевремен, — промолвил Ратарь тем не менее. — Мы поторопились с ударом по зувейзинам и поплатились за это жестоко. Если мы нападем на альгарвейцев в то время, когда они этого ожидают, мы заплатим больше и пострадаем сильней.
— Ты уже жаловался, что мы слишком поспешно покарали Зувейзу, — проговорил конунг Свеммель. — Мы не согласны; по нашему мнению, меч правосудия запоздал на годы. Но неважно. Из-за твоих жалоб мы задержались с развертыванием войск на альгарвейской границе, и результат оказался хуже, чем если бы мы напали.
— Трудно судить, — ответил Ратарь. — Мы могли потерпеть страшное поражение. Зувейзины жестоко потрепали нас в начале войны, но у них не хватило сил развить первоначальные успехи. К Альгарве это не относится, особенно после того, что продемонстрировали рыжики сначала в Фортвеге, а затем в Валмиере.
— Минуту назад ты говорил, что альгарвейцы — всего лишь люди, — напомнил Свеммель. — Теперь ты утверждаешь, что боишься их. За кого же тогда ты держишь ункерлантцев — за горных гамадрилов?
— Ни в коей мере, ваше величество, — поспешно ответил Ратарь, хотя на протяжении веков ункерлантцы взирали на своих восточных соседей с теми же восхищением и неприязнью, что и сами альгарвейцы — на древнее каунианское племя. — Но когда мы нападем… если нападем, — добавил он, собравшись с мыслями, — я бы предпочел, чтобы произошло это в час, который я назначу сам.
— Назначишь ли ты свой час? — поинтересовался Свеммель. — Или будешь тянуть до скончания времен, как старик из басни, что никак не мог найти время, чтобы умереть?
Ратарь позволил себе улыбнуться.
— Не такая уж скверная судьба. Сейчас держава наслаждается миром, что не так уж плохо. Как солдат, повидавший немало войн, я скажу, что мир лучше их всех.
— Мир становится лучше, когда народы отдают нам должное, — уточнил Свеммель. — Однако когда мы должны были взойти на трон, никто не желал признавать наши законные права. Нам пришлось сражаться, чтобы воссесть на трон, нам пришлось сражаться, чтобы удержать трон, и с той поры не утихает война! В годы нашей борьбы с узурпатором, — так он обычно называл брата-близнеца, — соседствующие державы воспользовались слабостью Ункерланта.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 самогон ставропольский край 
загрузка...


А-П

П-Я