https://wodolei.ru/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я уже и не знаю, какая цена может быть выше.
— Это лишь начало. — Голос Мезенцио был суров и холоден — голос монарха, который не терпит противоречия. — Тысячу лет — больше тысячи лет — они глумились над нами, насмехались исподтишка, смотрели сверху вниз. И я говорю: не бывать больше этому! После этой войны, после нашей эпохи кауниане будут думать об альгарвейцах с новым чувством — со страхом и сердечным трепетом!
Голос его набирал силу, пока не начало казаться, что монарх обращается к многотысячной толпе, собравшейся на Дворцовой площади. В салоне воцарилась тишина. Когда Мезенцио закончил, загремели аплодисменты. Сабрино хлопал вместе со всеми.
— Долги кауниан перед нами уходят в глубь времен, — промолвил он. — Я рад, что мы заставили их расплатиться.
— Большинство соседей с давних времен в долгу перед нами, граф, — заметил король Мезенцио. — Поплатятся и они.
Как порою Сабрино, он непроизвольно обернулся на закат.
— Возможно ли это, ваше величество? — вполголоса спросил Сабрино.
— Если вы сомневаетесь в этом, сударь, я советую вам удалиться в свое поместье и оставить войну тем, у кого нет сомнений, — ответил Мезенцио, и уши Сабрино запылали. — Достаточно постучать, — продолжил король, — и трухлявая крыша рухнет хозяевам на головы.
Сабрино уставился на него. Те же самые слова он слышал уже от какого-то высокопоставленного военного после падения Фортвега. Тогда драколетчик не мог догадаться, о чем идет речь. Теперь, когда рухнуло столько прогнивших крыш, в целости осталась только одна. Сколько же лет, внезапно подумалось ему, король Мезенцио готовился к началу новой войны? Войну Альгарве объявили каунианские державы, однако Альгарве оказалась готовым к бою.
Сабрино поднял бокал.
— Здоровье его величества! — воскликнул он.
Выпили все. Не выпить за здоровье альгарвейского короля было немыслимо. Но карие глаза Мезенцио блеснули, когда он принимал почести, которые оказывали ему Сабрино и собравшиеся в салоне дворяне. Король пристально глянул на драколетчика и кивнул не спеша. Сабрино был совершенно уверен, что монарх прочел его мысли и поддержал. Просить большего — значило умолять Мезенцио разгласить слишком много. С точки зрения тех, у кого есть уши, Мезенцио, возможно, и так уже сказал слишком много.
Уши были не у всех. Одну придворную даму Сабрино уже обидел, отказавшись разъяснить загадочные слова Мезенцио. Другая обратилась с подобной просьбой не к драколетчику, а к некоему казначейскому чинуше. Тот был явно польщен ее вниманием, однако понял из сказанного (и не сказанного) королем не больше, чем сама девица.
Посмеявшись про себя, Сабрино пробрался к столу и взял еще бокал вина. Приятное тепло, наполнявшее грудь, не имело, однако, ничего общего с уже выпитым. Подобно Мезенцио, он бросил взгляд на закат и кивнул. Альгарве долго пришлось выбивать себе место под солнцем. Все соседи пытались остановить ее движение, втоптать в землю. Но когда завершится Дерлавайская война, подобное не будет под силу… никому.
«Никогда больше», — подумал Сабрино, вспомнив слова короля. Граф был уже немолод и помнил унижение и хаос, вызванные поражением в Шестилетней войне. «Больше никогда», — повторил он мысленно. Победа куда приятней. И Альгарве пойдет на все ради победы.
«Нельзя воевать вполсилы», — мелькнуло у него в голове. Если этот тезис и требовал доказательств, Валмиера и Елгава предоставили их в достатке. Теперь, как заметил король Мезенцио, они поплатились за это. Что ж, Альгарве уже платило не раз. Пришел черед его врагов.
За спиной Сабрино послышались возбужденные голоса. Граф обернулся. Янинец в тугих лосинах, рубахе с широкими рукавами и туфлях с помпонами размахивал руками под носом у рослого альгарвейца.
— Ошибаетесь, говорю я вам! — твердил янинец. — Говорю вам, я сам был у реки Раффали на прошлой неделе, и погода была солнечная — теплая и солнечная.
— Вам показалось, сударь, — отвечал альгарвеец. — Шел дождь. Лило почти ежедневно — конная прогулка, которую я задумал, была совершенно испорчена.
— Вы имеете наглость обвинять меня во лжи? — воскликнул янинец. Его соплеменники принимали обиды серьезней даже, чем альгарвейцы.
— Я не называю вас лжецом, — ответил рыжеволосый дворянин, зевая. — Маразматиком, неспособным вспомнить, что случилось вчера, — безусловно. Но лжецом — никогда.
Взвизгнув, янинец выплеснул содержимое своего бокала обидчику в лицо. Среди альгарвейцев следующим шагом было бы назначение секундантов и времени следующей встречи. Янинец оказался слишком нетерпелив. Врезав сопернику под дых, он попытался огреть его по уху. Альгарвеец сцепился с ним, повалил на пол и принялся методично мордовать, что янинцу вовсе не понравилось — противник был раза в полтора тяжелей. К тому времени, когда Сабрино и еще несколько гостей растащили драчунов, янинец был изрядно потрепан.
— Вам следовало бы поучиться хорошим манерам, — сообщил ему альгарвеец.
— А вам следовало бы… — начал янинец, поднимаясь на ноги.
— Предложить вам еще одну причину поучиться хорошим манерам? — поинтересовался альгарвеец так вежливо, будто предлагал противнику еще один бокал пунша, а не хук слева.
Смелости янинцу было не занимать, но здравый смысл она не подменяла. И, вместо того чтобы вновь завязать драку, иноземный гость стушевался.
— Превосходно, сударь. — Сабрино поклонился альгарвейцу-победителю. — Превосходно.
— Вы оказываете мне слишком большую честь. — Его соотечественник поклонился в ответ. — Эти западники… с ними надо вести себя твердо, и они у ваших ног.
— О да! — Сабрино рассмеялся. — Так оно и есть, судя по всему.
Маршал Ратарь шел по площади имени конунга Свеммеля — как говорили, самой большой мощеной площади в мире. Так это на самом деле или просто все связанное с именем конунга обязано было считаться если не самым большим, то самым выдающимся в любом другом отношении, Ратарь представления не имел и тем более подозревал, что никому в голову не пришло ездить по миру и вымерять с рулеткой все городские площади. Потом он сообразил, что попусту забивает себе голову мелочами, тогда как тревожиться имело смысл по гораздо более серьезным поводам.
Южный ветер бросал в лицо снег пригоршнями. Маршал поплотнее закутался в накидку и натянул капюшон на лоб. Накидка была сланцево-серая — часть ункерлантской военной формы, но, в отличие от мундира, на ней не было знаков различия. Закутанный в теплое сукно, Ратарь ничем не отличался от прохожих и наслаждался краткими минутами безликости. Очень скоро ему придется возвратиться во дворец, к работе, к осознанию того факта, что в любой миг конунг Свеммель может отправить своего старшего военачальника на плаху.
По окоему площади высились статуи древних конунгов Ункерланта — каменные и бронзовые. Одна статуя возвышалась над другими почти вдвое. Ратарь, не глядя, мог сказать, что высечена она по образу и подобию конунга Свеммеля. Следующий конунг, без сомнения, снесет ее и заменит другой, под стать прочим. А может, снесет, но заменять не станет.
Под скрывающим лицо капюшоном Ратарь резко тряхнул головой, словно его одолевала мошка, но никакая мошка не выдержала бы зимней стужи в Котбусе. Маршал понимал, что с ним творится: его одолевали собственные мысли. Избавиться от них было трудней, чем от мошки, и вреда они приносили больше.
Он вздохнул.
— Пора вернуться к делу, — пробормотал он.
Если он уйдет в работу с головой, у него не будет — он надеялся, что не будет — времени размышлять о конунге Свеммеле как о человеке, даже исполняя повеления Свеммеля-монарха.
Он двинулся обратно во дворец. Вместе с ним на месте развернулись еще двое мужчин в неприметных сланцево-серых накидках, бродивших по площади имени конунга Свеммеля. В буран не так много людей выходило на улицу, чтобы соглядатаи могли остаться незамеченными. Ратарь рассмеялся, и ветер сорвал клубы пара с его губ. Какая глупость — воображать, что он хотя бы на пару минут мог остаться неузнанным.
Едва вступив во дворец, он тут же сбросил накидку. Словно в пику суровому климату ункерлантцы обыкновенно топили свои дома и общественные здания жарче, чем следовало.
Когда Ратарь вошел в собственную приемную, майор Меровек отдал честь.
— Государь мой маршал, вас дожидается представитель министерства иностранных дел. — промолвил адьютант.
Ни голос, ни физиономия Меровека, как обычно, ничего не выражали.
— И что ему нужно? — поинтересовался Ратарь.
— Сударь, он утверждает, что может объяснить это только вам. — Теперь Меровек не постеснялся выказать маршалу, что чувствует по этому поводу: бешенство.
— Тогда, полагаю, мне придется переговорить с ним, — спокойно ответил Ратарь.
— Приведу его, сударь, — отозвался майор. — Не хотел оставлять его одного в вашей приемной.
Если нехороший блеск в его глазах что-то значил, мидовскому чинуше пришлось коротать время в ближайшей кладовке. Адьютант умчался. Вернулся он с разгневанным чиновником на буксире.
— Маршал! — рявкнул тот. — Ваш… ваш подчиненный отнесся ко мне без уважения, положенного заместителю министра иностранных дел Ункерлантской державы!
— Государь мой Иберт, я уверен, что мой адъютант всего лишь стремился сохранить в тайне цель вашего визита, — ответил Ратарь. — Помощники мои порою излишне ревностны в исполнении своего долга, когда меня нет рядом, чтобы остановить их.
Иберт продолжал бросать на Меровека злобные взгляды, но майор словно из камня был высечен. Заместитель министра пробормотал себе под нос что-то, но затем отступился.
— Хорошо, милостивый государь, я оставлю этот случай без внимания. Теперь, когда вы рядом, можем мы уединиться, — он мстительно покосился на Меровека, — чтобы не разглашать государственных тайн?
Отказать ему Ратарь не мог.
— Как пожелаете, милостисдарь, — ответил он. — Окажите честь проследовать за мной…
Он провел Иберта в свой кабинет и запер за собой дверь. Последним, что он видел за порогом, была физиономия Меровека. Маршал понял, что ему придется утешать обиженного адъютанта, но это могло подождать. Он кивнул замминистра:
— И какой же причине мы заперлись здесь?
Иберт указал на карту за столом Ратаря.
— Государь мой маршал, когда весной мы вступим в войну с Альгарве, готовы ли мы защитить свои рубежи от нападения зувейзин с севера?
Ратарь глянул на карту. Булавки с разноцветными головками указывали места сосредоточения ункерлантских войск и — с несколько меньшей точностью — войск Альгарве и Янины. Почти все золотые булавки, которыми обозначались полки изготовившегося к войне Ункерланта, поблескивали у восточной границы. Маршал прищелкнул языком.
— В меньшей степени, чем могли бы, милостивый государь, — ответил он. — Если мы намерены нанести рыжикам поражение, нам потребуется каждый солдат, которого мы сможем поставить под жезл. — Он снова обернулся к Иберту: — Хотите сказать, что нам следует подготовиться к подобному несчастью?
— Да, — сухо промолвил Иберт. — Наши прознатчики и посол его величества в Бише сообщают, что Зувейза и Альгарве, без всякого сомнения, что-то умышляют против нас.
Вздохнув, Ратарь попытался выказать изумление, которого не испытывал.
— Весьма печально, — промолвил он и сам изумился, как много ему удалось недовысказать всего двумя словами. Вернулся домой очередной голубок конунга Свеммеля и, как водится, нагадил на подоконнике. На месте царя Шазли (не самом приятном месте) Ратарь и сам искал бы способа отомстить Ункерланту.
— Что вы предлагаете? — потребовал ответа Иберт почти так же капризно, как его повелитель.
Это был главный вопрос.
— Поскольку вы уверяете меня, что к подобной угрозе следует отнестись всерьез, — ответил Ратарь, — я посоветуюсь со своим штабом и разработаю соответствующий план. А пока скажу, — он снова глянул на карту, — беспокоиться особенно не о чем.
— Как так? — спросил Иберт. — Во время прошлой войны зувейзины были шипом в наших ранах. Что изменится теперь?
— Во время прошлой войны, — терпеливо ответил Ратарь, — они оборонялись. Нападать обыкновенно сложнее. И даже если поначалу чернокожим будет сопутствовать успех… простите мою прямоту, милостивый государь — ну и что?
Глаза Иберта едва не вылезли из орбит.
— «И что?», государь мой маршал? Так-то вы заботитесь о родной земле, что готовы отдать ее голозадым дикарям севера по первому требованию?
— Захватить территорию — одно, — ответил Ратарь. — Удержать — совсем другое. Даже если все обернется против нас, зувейзины не пройдут далеко за довоенные границы. У них не хватит для этого ни солдат, ни бегемотов, ни драконов.
— Это уже будет достаточно скверно, — заметил Иберт.
— Да ну? — удивился Ратарь. — Если мы ослабим армию, которой предстоит нанести удар по Альгарве, мы, без сомнения, об этом пожалеем, потому что это помешает нам разгромить рыжиков. Но когда мы раздавим альгарвейцев, как может Зувейза надеяться выстоять против нас?
Он вгляделся в лицо Иберта. Чиновник занимал свой пост уже давно — при конунге Свеммеле это было достижением. К несчастью, лучший способ добиться такой цели — это покорно отражать идеи и желания конунга, не имея собственных. Ратарю любопытно было выяснить, имелась ли у заместителя министра хоть одна своя мысль.
Иберт облизнул губы.
— Предположим, вы не станете снимать войска с альгарвейского фронта, но рыжики и зувейзины все же разгромят нас?
Это был хороший вопрос. Ратарь жалел, что Свеммель редко задавал подобные. Так значит, у Иберта есть своя голова на плечах. Об этом стоило помнить.
— Если это все же случится, оборони силы горние, — ответил маршал, — нас разобьют альгарвейцы, а не чернокожие. Я не стану ослаблять группировку, нацеленную против сильнейшего врага, из страха перед слабейшим.
— Ваш ответ кажется мне весьма разумным, государь мой маршал, — отозвался Иберт. — Я передам ваши слова его величеству.
И если Свеммель закатит истерику и велит бросить все силы на Зувейзу, вместо того чтобы атаковать Альгарве… Ратарь подчинится и тихонько вздохнет про себя с облегчением. Перспектива вести войну с армией короля Мезенцио не вызывала у него энтузиазма. Он подчинился бы приказу напасть на Зувейзу, вздохнув с облегчением от всей души, а не тихонько, если бы не начал беспокоиться, как бы альгарвейцы не ударили по Ункерланту первыми.
Но когда он намекнул об этом Иберту, замминистра решительно покачал головой:
— Мы не видим никаких свидетельств этому, если не считать тайных переговоров с Зувейзой. В остальном наши послы полагают нынешние отношения с рыжиками непривычно дружескими.
— Но ее мы одни перебрасываем войска к границе, — не унимался Ратарь.
— Ни министерство иностранных дел, ни конунг лично не видят в этом повода для тревоги, — отозвался Иберт. — Его величество уверены, что, когда удар на востоке будет нанесен, преимущество внезапности будет на нашей стороне.
— Очень хорошо, — промолвил несколько успокоенный Ратарь.
Свеммелю всюду чудились заговоры. Если уж он считал, что альгарвейцы не подозревают неладного, маршалу Ункерланта не о чем было волноваться. Конечно, Свеммелю и прежде случалось ошибаться — в отношении самого Ратаря, например, — но об этом маршал предпочитал не задумываться.
«Кроме того, — напомнил себе Ратарь, — тогда Свеммель видел опасность там, где ее не было. Он же не упустит опасности там, где она таится… и впрямь?»
— Представьте его величеству оперативный план, основанный на результатах нашей беседы, — заключил Иберт, — и я почти уверен, что он будет одобрен.
Ратарь надеялся, что замминистра окажется прав. Конунг Свеммель, однако, испытывал сердечную привязанность к родимой земле. Согласится ли он поступиться частью ее хотя бы временно, чтобы заполучить больше? В этом маршал сомневался и, как ни старался, избавиться от сомнений не мог.
— План будет на столе его величества до конца недели, — только и сумел ответить он.
А уж что станет делать Свеммель с этим планом… так или иначе, чем раньше это случится, тем больше времени останется у Ратаря, чтобы исправить последствия.
Иберт удалился весьма довольный собою. Проходя мимо Меровека, он засиял еще пуще. Адъютант Ратаря глянул ему вслед с таким выражением, словно с радостью отправил бы замминистра в самую дальнюю деревню на жертвоприношение. Ратарь, как мог, пригладил взъерошенные перышки майора. Это тоже была его работа.
— Пошли — бросил Эалстан. — Новая четверть начинается. Новые учителя. Может, ради разнообразия, приличные попадутся.
— Размечтался, — фыркнул его кузен, лениво, как обычно, ковыряясь в овсянке. — Новые руки о наши спины будут розги ломать — вот и вся разница.
— Ну ладно, — согласился Эалстан. — Тогда, может, нам попадется куча слабосильных стариков?
Как и надеялся юноша, Сидрок улыбнулся при этих словах, хотя жевать от этого быстрее не стал.
— Пропади я пропадом, — заметил Сидрок, отхлебнув разбавленного вина, — коли знаю, зачем мы утруждаемся этой учебой. Твой брат вон ученей некуда, а чем занимается? Дороги мостит, вот чем. Булыжники ворочать — этому и гамадрила горного научить можно.
Леофсиг уже ушел на работу — мостить дороги.
— Он помогал бы отцу, если б не война, — возразил Эалстан. — Не может же вечно продолжаться нынешнее безобразие.
Не успели последние слова слететь с губ, как юноша подумал: а почему не может? Сидроку, верно, то же пришло в голову.
— Это кто сказал? — парировал он, и ответа у Эалстана не нашлось. Сидрок поднялся на ноги. — Ну пошли, что ли? Ты так торопился — вперед!
Оба накинули плащи поверх кафтанов. Снег в Громхеорте выпадал раз в четыре года, но утро все равно было холодное — по крайней мере, на взгляд Эалстана. Возможно, какой-нибудь обитатель южного Ункерланта имел бы на этот счет иное мнение.
Эалстан вскоре порадовался, что они вышли из дома заранее, — потому что пришлось ждать на перекрестке, пока мимо не протопочет альгарвейский пехотный полк, направлявшийся в сторону западной границы. Солдаты были не из громхеортского гарнизона; они озирались, показывая друг другу на здания непривычной архитектуры — и на симпатичных девушек, конечно. Эалстан обнаружил, что неплохо понимает их болтовню. Рука у мастера Агмунда была тяжелая, но уроки его не забывались.
Наконец рыжики скрылись из виду. Сидрок прибавил шагу. Получить розог ему не хотелось. Основная его беда заключалась вот в чем: делать то, за что розог не полагалось, ему хотелось еще меньше.
— Рано пришли. — Эалстан сам понимал, что голос его звучит удивленно, но ничего не мог с собою поделать.
— Ага, пришли, — ответил двоюродный брат, — и что с того? Можем встать в длинную очередь к секретарю?
Он был прав. К дверям кабинета тянулась нескончаемая цепочка учеников.
— Пришли бы позже — стояли бы еще дольше, — заметил Эалстан.
Сидрок фыркнул. Щеки юноши заалели. Он и сам понимал, что утешение слабое.
Мало-помалу очередь продвигалась. За Эалстаном и Сидроком выстраивалось ее продолжение. Эалстану это нравилось. Быстрее от этого очередь не двигалась, но оставаться последними было неприятно.
По мере того, как двери секретарского кабинета приближались, все ясней становились гневные голоса.
— Что там творится? — спросил он стоявшего впереди парня.
— Понятия не имею, — ответил тот. — Запускают по одному, а выпускают с другой стороны. — Он пожал плечами. — Скоро выясним, наверное.
— Что-то затевается, — уверенно заявил Сидрок. — В прошлой четверти такого не было. Значит, что-нибудь задумали. Интересно, что…
Ноздри его дрогнули, будто у ищейки вроде тех, которых знатные богачи натаскивали на трюфеля и другие грибы.
Эалстан не сообразил бы этого так быстро, но сразу понял, что его кузен, скорей всего, прав. У Сидрока был талант вынюхивать подлости. О том, что это означало, Эалстан предпочитал не задумываться.
— Да это просто безобразие! — заорал парень, только что зашедший в кабинет.
Эалстан склонился к двери, пытаясь разобрать ответ, но секретарь говорил слишком тихо, и слова различить было невозможно. Юноша в раздражении стукнул себя кулаком по бедру.
Вскоре в кабинет вошел парень, стоявший в очереди перед Эалстаном. Теперь, привалившись к двери, можно было услышать, что происходит внутри. Но ничего особенного не происходило. Школяр получил расписание уроков и не сказал ни слова.
— Следующий! — крикнул секретарь.
Эалстан стоял впереди Сидрока и проскользнул в кабинет, обогнав двоюродного брата. Секретарь глянул на него поверх пенсне. Эалстан встречался с ним уже не первый учебный год и знал, чего от него ждут.
— Мастер, меня зовут Эалстан, сын Хестана, — промолвил он.
Вряд ли в школе нашелся его тезка, но обычай требовал назвать имя отца, а в канцелярском деле ритуал был столь же важен, как в чародейском. Во всяком случае, так полагал школьный секретарь, а что думали остальные, его не касалось.
— Эалстан, сын Хестана, — повторил он таким тоном, словно впервые слышал это имя. Пальцы, впрочем, говорили о другом — они листали стопки бумаг с поразительной уверенностью и быстротой. Секретарь выдернул из общей кучи несколько листов, видимо, имеющих отношение к Эалстану.
— Плата за обучение, — заметил он, глянув в один листок, — внесена полностью в начале года.
— Да, мастер, — со сдержанной гордостью ответил Эалстан.
Невзирая ни на что, дела его отца шли лучше, чем у большинства жителей Громхеорта.
— Тогда… вот твое расписание. — Секретарь сунул Эалстану второй листок и, кажется, поморщился. На миг юноша подумал, что ему померещилось, а потом вспомнил услышанные из коридора отголоски бурных споров. Может, и не показалось….
Он глянул на список. Альгарвейский язык, история Альгарве, что-то под названием «природа каунианства»…
— Эт-то что такое? — поинтересовался он, указывая на «природу».
— Новый предмет, — ответил секретарь.
Это сказало Эалстану куда меньше, чем юноше хотелось бы, но секретарь упрямо выпятил челюсть. Видно было, что больше он распространяться на эту тему не станет.
Мысленно пожав плечами, Эалстан просмотрел список до конца: фортвежский язык и грамматика, фортвежская литература… и хоровое пение.
— А где все остальное? — поинтересовался он. — Где амулетное дело? Где арифметика?
— Эти предметы больше не преподаются, — ответил секретарь и сжался, как в ожидании удара.
— Что? — Эалстан тупо уставился на него. — Почему?! Какой смысл учиться в школе, где ничему не учат?
Получилось в точности как у отца, хотя юноша об этом не догадывался.
Судя по выражению физиономии, отвечать секретарю не хотелось. Но пришлось, и ответ снимал со школьного письмоводителя всякую ответственность.
— Эти предметы больше не преподаются по приказу оккупационных властей.
— Они же не могут… — воскликнул юноша.
— Могут. Еще как могут, — отозвался секретарь. — Директор очень возмущался, но это не помогло. А вам, юноша, остается только выйти вон в ту дверь, чтобы я мог взяться за следующего школяра.
Эалстан мог бы еще много чего сделать — например, устроить скандал, как иные его соученики. Но он был слишком потрясен. В оцепенении он вышел в указанную дверь и замер посреди коридора, глядя на расписание. Ему стало любопытно, что скажет отец, увидев этот листок. Должно быть, нечто цветистое и запоминающееся.
Не прошло и минуты, как Сидрок показался в дверях, сияя улыбкой.
— Силы горние, неплохая нам предстоит четверть, — заметил он. — Единственный трудный предмет у меня — это альгарвейский.
— Покажи-ка свое расписание, — попросил Эалстан. Кузен отдал ему бумажку. Юноша пробежал ее глазами. — Точно как мое, все верно.
— Разве не здорово? — Сидрок готов был танцевать от радости. — Хоть раз в жизни у меня мозги не будут из ушей течь, когда домашнее задание делаю.
— Нам следовало бы учить более трудные предметы, — заметил Эалстан. — Ты понимаешь, почему расписание уроков поменяли? — Сидрок покачал головой. Эалстан пробурчал под нос нечто такое, чего кузен, по счастью, не услышал. — Мы не учим по-настоящему сложные предметы, потому что рыжики нам не дают, — вот почему.
— А? — Сидрок почесал в затылке. — Какая альгарвейцам разница, будем мы учить амулетное дело или нет? Для меня-то разница есть — я знаю, какое оно сложное, — но альгарвейцам-то что?
— Я тебе давно говорил, что ты болван? — поинтересовался Эалстан. Сидрок вовсе не был глуп, но сейчас суть происходящего явно от него ускользнула. Не дожидаясь, когда кузен рассердится, Эалстан продолжил: — Они хотят, чтобы мы были глупы. Хотят, чтобы мы остались невеждами. Хотят, чтобы мы ничего не знали. Ты фортвежскую историю в этом списке видишь? Если мы забудем о временах короля Фельгильда, когда Фортвег был величайшей державой Дерлавая, как сможем мы мечтать об их возвращении?
— Не знаю. Ну и пес с ними, вообще-то, — ответил Сидрок. — Главное — в этой четверти мне не придется треугольники мерить, и я этому рад до икоты.
— Ну как ты не понимаешь? — воскликнул Эалстан почти с отчаянием. — Если альгарвейцы не позволят нам ничему учиться, к тому времени, как у нас дети подрастут, фортвежцы останутся тупыми крестьянами.
— Прежде чем детей заводить, нужно бабу найти, — ответил Сидрок. — Вообще-то я не прочь найти бабу без всяких детей. — Он покосился на Эалстана.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 Вино Santa Carolina Estrellas Cabernet Sauvignon 2018 0.75 л в магазине Decanter 
загрузка...


А-П

П-Я