https://wodolei.ru/catalog/vanni/Aquanet/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Это будущего министра тоже шокировало.
Ныне Хадджаджа не так легко было смутить.
Секретарь альгарвейского посла был по меркам любой страны человеком безупречных манер.
— Нижайше прошу прощения у вашего превосходительства, — пробормотал он на превосходном зувейзи, проводя Хадджаджа мимо караульных под своды посольства, — но вы же знаете, каковы солдаты.
— О да, — ответил Хадджадж. — Я давно научился снисходительно относиться к чужим слабостям в надежде, что другие так же снисходительно отнесутся к моим.
— Что за прелестный взгляд на мир! — воскликнул секретарь и, заглянув в двери, перешел на родной язык: — Ваше превосходительство, министр иностранных дел царства Зувейза прибыл!
— Так проводи его, проводи! — откликнулся маркиз Балястро.
Языком Зувейзы посол не владел, но, поскольку Хадджадж свободно разговаривал на альгарвейском, оба отлично понимали друг друга.
Балястро едва перевалило за сорок. Узкую бородку под нижней губой и усы он покрывал воском так густо, что те стояли, острые и негнущиеся, словно рога газели. Невзирая на это, фатовства в маркизе крылось не больше, чем в любом другом альгарвейце, и для дипломата он был весьма прямодушен.
А еще он — или его секретарь — знал, что в общении с зувейзинами не стоит сразу заводить речь о делах. Словно по волшебству, на столе перед гостем появился поднос с вином и печеньем. Балястро болтал о мелочах, ожидая, когда Хадджадж перейдет к сути: еще одна любезность.
— Ваше превосходительство, — начал, в конце концов, гость, — положение, при котором великие державы могут безнаказанно запугивать и угнетать малые одной лишь силой своего величия, без сомнения, нарушает сложившиеся добрые отношения между царствами мира.
— Когда Альгарве осаждена врагами столь горестным образом, я едва ли могу оспорить сей принцип, — ответил Балястро. — Практическое его применение, однако, будет меняться в зависимости от обстоятельств.
Альгарве едва ли можно было назвать малой державой, но говорить об этом вслух Хадджадж не стал.
— Как я говорил вам и прежде, — промолвил он вместо этого, — Свеммель, конунг ункерлантский, продолжает выдвигать к Зувейзе бессмысленные требования. Поскольку Альгарве на своем опыте познакомилось с подобным вымогательством…
Балястро поднял руку:
— Ваше превосходительство, позвольте быть откровенным — Альгарве не воюет с Ункерлантом. Король Мезенцио не желает в настоящее время вступать в конфликт с конунгом Свеммелем. По этой причине Альгарве не имеет возможности выдвигать возражения против действий конунга на отдаленных рубежах его державы. В частном порядке король Мезенцио может глубоко сожалеть по поводу указанных действий, но не станет — повторяю, не станет — мешать им. Я выразился достаточно ясно?
— Без всякого сомнения.
Хадджаджу пришлось призвать на помощь весь свой дипломатический опыт, чтобы не выдать разочарования. Балястро и прежде не обнадеживал его, но в этот раз посол высказался вполне прямолинейно: от Альгарве Зувейза помощи не получит. Скорей всего, она не получит помощи ни от кого.
Краста была в ярости. Когда маркиза пребывала в ярости, страдали окружающие. Сама она, разумеется, относилась к этому иначе. С точки зрения Красты, это она поправляла себе настроение. Да и в любом случае чувства окружающих всегда казались ей не вполне реальными — все равно что какие-то там цифирки меньше нуля. Впрочем, ее учитель математики был так изумительно мил, что Краста если не поверила в отрицательные числа, то хотя бы сделала вид, что верит.
Сейчас благородной даме не было нужды притворяться.
— Почему нас пичкают этой ерундой?! — вскричала она, размахивая газетой перед лицом Бауски. — Почему не говорят правды?!
— Не понимаю вас, сударыня, — пробормотала служанка.
Осмелиться прочесть газету прежде, чем это сделает хозяйка, она, конечно, не могла. А если бы осмелилась, не стала бы в подобной дерзости признаваться.
Краста снова взмахнула газетой, и Бауске пришлось отпрыгнуть, чтобы не получить страницами по лицу.
— Только и пишут, что мы наступаем на Альгарве и приближаемся к вражеским укреплениям. Мы приближаемся к ним уже не первую неделю! Мы наступаем с начала этой дурацкой войны! Так почему мы их еще не одолели, во имя всех сил горних?!
— Быть может, враги очень сильны, сударыня? — отозвалась Бауска.
— Ты что хочешь сказать?! — Краста яростно блеснула глазами. — Хочешь сказать, что наши отважные солдаты — хочешь сказать, что мой брат-герой — не могут пробиться через заслоны каких-то полудиких варваров? Ты это хочешь сказать?!
Бауска живо принялась оправдываться. Краста слушала ее вполуха. Слуги всегда врут.
Маркиза бросила газету на пол. С ее точки зрения, война и так излишне затянулась. Становилось скучно.
— Я отправляюсь в город, — объявила она. — Пройдусь по лавкам и кофейням. Возможно — возможно, обрати внимание, — подберу себе что-нибудь любопытное. Скажи, пусть выводят коляску.
— — Слушаюсь, госпожа. — Бауска с поклоном попятилась. Выходя из комнаты, она пробурчала себе что-то под нос, но, конечно, вовсе не то, что послышалось Красте, а именно: «Хоть с шеи моей слезет…» Маркиза посчитала, что ее обманул слух: Бауска никогда не осмелилась бы произнести нечто подобное в присутствии хозяйки. Горничная прекрасно знала, что может случиться, если та проявит хоть малейшее неуважение к маркизе. Все слуги в поместье знали.
Кучер с низким поклоном подал Красте руку, помогая подняться в коляску.
— На бульвар Всадников, — приказала маркиза. На упомянутом бульваре располагались — почти впритык — самые дорогие магазины Приекуле. — Довезешь до перекрестка с Малогорной. И за час до заката жду коляску на том же месте.
— Слушаюсь, госпожа, — ответил кучер, как до него — Бауска.
Некоторые дворяне позволяли прислуге обращаться к ним фамильярно. Краста подобной ошибки не совершала никогда. Слуги не ровня ей, а грязь под ногами, и об этом следует напоминать постоянно.
Коляска мчалась по старинным улицам. Мостовые были почти пусты. У многих простолюдинов, как слышала Краста, отняли для военных нужд лошадей и мулов. Общественные караваны, скользившие вдоль становых жил, тоже не были переполнены. Ехали на них в основном женщины — слишком много мужчин ушло в армию короля Ганибу.
Столица, как и прохожие на ее улицах, казалась собственной тенью. Окна многих лавкок и харчевен были закрыты ставнями: подчас оттого, что хозяева их ушли на войну, а кое-где потому, что владельцы желали сохранить дорогие стекла в случае, если на столицу Валмиеры обрушатся альгарвейские ядра. Покуда бомбардировок не было. Краста пребывала в счастливой уверенности, что их и не будет.
В основание Колонны каунианских побед рабочие укладывали мешки с песком, прикрыв резной мрамор полотняным чехлом. Краста хихикнула, вспомнив о чехлах из овечьих кишок, которые натягивают на иного рода столпы. Вокруг древнего памятника вышагивал чародей, старательно что-то заклиная — должно быть, защищал чехол от огня или придавал ему крепости волшебной силой. Валмиера могла позволить себе сберечь сокровища предков. Немногие дворяне и еще меньше простолюдинов могли сохранить подобным образом свое достояние.
Фыркнули кони, и коляска остановилась. Краста ступила на мостовую бульвара Всадников, не оглянувшись. Ей не приходило в голову задуматься, чем займется кучер до того часа, когда придет пора встретить хозяйку на том же месте. С ее точки зрения, слуга переставал существовать, когда в его услугах пропадала необходимость. Если он не начнет существовать вновь, стоит ему понадобиться хозяйке, кучер горько пожалеет об этом.
На бульваре Всадников ни одна лавка не закрылась. Под льстивые возгласы лавочников Краста горделиво плыла от ювелира к модистке, а оттуда — в лавку, где торговали модными лампадками. В лавке дорогой портнихи продавщица, на вкус маркизы, недостаточно перед ней лебезила. Месть Красты была страшна: она замучила девчонку, перемерив последовательно все брюки в лавке — от шелковых и полотняных до замшевых.
— Так что же госпожа выберет? — взмолилась взмыленная продавщица, когда Краста, наконец, натянула те брюки, в которых пришла.
— О, я ничего не собиралась покупать, — слащавым голосом пропела маркиза. — Просто хотела сравнить ваш товар с модами Дома Споди, которые видела вчера.
И вышла, оставив обмякшую продавщицу тоскливо смотреть ей вслед.
Поставив наглую девчонку на место, маркиза необыкновенно смягчилась душой и немедля направилась через улицу в «Бронзовую тетерку» — к этому заведению Краста питала слабость.
Пожилой официант с густыми, почти альгарвейского великолепия усами вел благородную даму к свободному столику у камина, когда сидевший неподалеку мужчина внезапно поднялся на ноги, отвесив Красте изящный поклон.
— Маркиза! Не соизволите ли составить мне компанию?
Официант замер, ожидая решения. Краста улыбнулась.
— Безусловно, виконт Вальню, — ответила она.
Чуть приметно пожав плечами, старик провел маркизу к столику Вальню. Виконт склонился снова, в этот раз над запястьем Красты, и вяло уронил руку.
Краста улыбнулась еще шире.
— Как приятно вас видеть, виконт, — промолвила она, усаживаясь. — Мы не встречались уже так давно, что я подумала, что вы облачились в офицерский мундир, как мой брат.
Вальню отпил темного пива из кружки. Отсветы пламени из камина играли на его острых скулах, казавшихся точеными или призрачными, смотря как озарял их свет — древняя кровь, подумала Краста.
— Боюсь, — промолвил он, криво усмехнувшись, — что тяготы службы в поле не для меня. Я столичное растение и не могу процвесть вырванным из здешней почвы. Если король Ганибу в отчаянии потребует от меня воинских подвигов, значит, Валмиера и впрямь в страшной опасности.
— Пива, госпожа? — спросил у Красты официант. — Светлого или темного? Или вина?
— Пива, — решила маркиза. — Светлого пива и томленой форели на шафрановом рисе.
— А мне копченых колбасок с капустой в уксусе, — объявил Вальню. — Здоровая крестьянская пища. — В самом виконте не было ничего крестьянского, как, впрочем, и здорового. Официант с поклоном удалился. — Не стоит излишне торопиться с трапезой, милейший, — бросил виконт ему вслед. — Мы с маркизой займем друг друга разговорами о высоком… дворянстве.
Официант поклонился снова и ушел.
Краста тихонько захлопала в ладоши.
— Прекрасно сказано! — воскликнула она. — Вы поистине дворянин благородной крови.
— Я делаю что в моих силах, — отозвался Вальню. — Сверх того едва ли можно что-то совершить — как мне, так и любому другому.
— Слишком многие из высшего дворянства даже не пытаются соответствовать нашим высоким меркам, — объявила Краста. — А простолюдины в наши дни стали так жадны, так грубы и вульгарны, что приходится давать им уроки благородных манер. — Она рассказала, как обошлась с продавщицей в модной лавке.
Вальню оскалил ровные, очень белые зубы в восторженной усмешке, отчего стал еще более похож на оживший череп, если бы не восхищенный блеск ясных синих глаз.
— Превосходно! — заметил он. — Превосходно! Едва ли можно было обойтись с девчонкой лучше — разве что проткнуть насквозь, но в этом случае она едва ли усвоила бы урок надолго.
— Пожалуй, вы правы, — с сожалением ответила Краста, — хотя на подобное быдло иным способом трудно повлиять.
Вальню поцокал языком и покачал головой.
— Пойдут сплетни, моя дорогая. Пойдут сплетни. А сейчас, — он приложился к кружке с пивом, — поговорим?
И они говорили: о том, кто с кем спит, кто с кем враждует (темы, порою связанные вполне интимно), чье семейство обошло соперников старшинством и кого поймали на попытках представить свой род более древним, нежели на самом деле. Краста жила сплетнями. Наклонившись над тесным столиком, она слушала Вальню с таким интересом и вниманием, что едва заметила, как официант принес заказанный обед.
Вальню тоже не сразу приступил к своим колбаскам и кислой капусте.
— Еще я слышал, — промолвил он с грустью, — что герцог Кесту позавчера потерял в Альгарве единственного сына и наследника. Когда мне вспоминается, сколько благородных фамилий пресекла Шестилетняя война, когда я думаю, что война нынешняя готова повторить достижения прошлой… сударыня, я опасаюсь за будущность нашего племени.
— Дворянство будет всегда, — отозвалась Краста с машинальной уверенностью, словно говоря: «Утром всегда будет рассвет».
Но судьба мужской линии ее семейства зависела от брата. А Скарню сражался в Альгарве. И наследника у него не было. Думать об этом Красте не хотелось, и, чтобы не думать, она сделала большой глоток пива и принялась за дымящуюся на рисовой подушке форель.
— Надеюсь, с вами и вашими близкими ничего дурного не случится, сударыня, — негромко промолвил Вальню.
Краста предпочла бы, чтобы виконт промолчал, но если уж ему потребовалось открыть рот, Вальню подобрал слова менее пугающие и более добрые, нежели все, что могла бы придумать по такому случаю сама маркиза.
Виконт приступил к своим колбаскам с пахучей капустой — вот уж действительно крестьянская пища! — исчезавшим с поразительной быстротою. Истощенным своим видом он явно был обязан не отсутствию аппетита.
С остальными аппетитами у него тоже явно было все в порядке. Склонившись над тарелкой, Краста вздрогнула — от неожиданности, но, учитывая, что ей приходилось слышать о Вальню, не от удивления, — когда его ладонь опустилась под столом на бедро маркизы, существенно выше колена. Краста смахнула ее, точно мерзкое насекомое.
— Виконт, как вы сами подметили, пойдут сплетни.
Ответная его улыбка была безжалостной, веселой и ясной.
— Конечно, пойдут, моя дорогая. Без сплетен не обходится. — Рука вернулась. — Так не дать ли им хоть малейшее основание?
Краста поразмыслила, позволив его руке задержаться и даже скользнуть тем временем повыше. Вальню был родовит и на свой костлявый манер привлекателен. Верности от него ожидать не приходилось, но и клясться в ней попусту виконт не станет. Однако в конце концов Краста покачала головой и вновь сбросила его руку со своего бедра.
— Не сегодня. Я обошла еще не все лавки, что собиралась.
— Оставлен ради каких-то лавок! Лавок! — Вальню прижал ладони к груди, будто пробитый лучом боевого жезла, и тут же от мелодрамы перешел к прагматике: — Ну лучше так, чем ради другого мужчины.
Краста рассмеялась и едва не передумала. Но в кошельке у нее еще оставалось золото, а на бульваре Всадников слишком много лавок, куда она еще не заглянула. Маркиза расплатилась за обед и покинула «Бронзовую тетерку». Вальню отправил ей вслед воздушный поцелуй.
В мрачном отчаянии взирал Скарню на линию укреплений впереди. Увидав их, капитан уже не удивлялся, почему его командиры заколебались, прежде чем бросить армию на приступ. Альгарвейцы не жалели на свои крепости ни денег, ни изобретательности. Тот, кто попытается прорваться мимо них и сквозь них, заплатит дорого.
— Пойдемте, капитан, — тормошил его сержант Рауну. — Как ни крути, а вонючие рыжики просверлят дырку в любом, кто слишком долго приглядывается.
— Как ни крути, а ты прав, — заметил Скарню, заползая обратно на ячменное поле, где колосья скрывали его от недобрых взглядов — а с востока, куда глядел капитан, иных взглядов ожидать не приходилось. Иного укрытия на восток от того места, где лежал сейчас Скарню, тоже не было. Что бы ни случилось, от внезапной атаки оборонительные укрепления Альгарве были защищены надежно.
— В прошлую войну мы бы забросали крепости ядрами, а потом прямо на них и поперли, — заметил Рауну. — Может, с той поры наши чему-то научились?
— Если бы мы с той поры научились чему-то, то не стали бы воевать, — ответил Скарню.
Сержант-ветеран сморгнул от неожиданности, потом неторопливо кивнул.
Где-то на севере валмиерские ядрометы принялись засыпать очередную крепость летучей погибелью. Разрывы походили на дальний гром. Скарню стало любопытно, какой урон они причинят врагу. Меньший, чем хотелось бы, — в этом капитан мог быть уверен. Альгарвейцы камнем, песком, известью, бронзой и сталью возвели смертоносный барьер, тянувшийся на много миль к северу и югу и в глубину имевший более мили. Долго ли солдаты смогут биться головами об эту преграду, как предсказывал Рауну, в поисках слабого места, которого может и вовсе не оказаться? Вечно?
Едва ли. И все же Скарню вздохнул.
— Они построили эти крепости, — заметил он, — как вызов нам: проверяя, сможем ли мы их преодолеть, сможем ли положить достаточно солдат, чтобы прорвать заслон. Они думают, что у нас кишка тонка.
— Коли они правы окажутся, я не пожалею, — обронил Рауну.
— Ты предпочел бы воевать на земле Валмиеры, как мы воевали большую часть Шестилетней войны? — огрызнулся Скарню.
— Вашбродь, тут вы сами сказали: если бы мне решать, я бы вовсе воевать не стал, — ответил сержант.
Скарню пощелкал языком. Рауну ответил ему его же собственными словами, так что оскорбленным себя чувствовать повода не было. Но он успел заметить, что слишком многие из рядовых солдат не слишком рвались в бой с альгарвейцами вообще, а на приступ укреплений — в особенности.
— Надо было, — проговорил он, — надавить на них сильнее, чтобы прорвать полосу крепостей прежде, чем фортвежцы сдались.
— Понятно, к чему вы клоните, вашбродь, да только не знаю, был бы от этого прок или нет. — Рауну указал вперед: — Непохоже, чтобы клятые рыжики укрепили линию новыми частями, хотя им больше не приходится тревожиться за западный фронт.
— Им больше не приходится воевать с Фортвегом, — поправил Скарню. — Теперь они получили границу с Ункерлантом. Если их это не тревожит, они полные дураки.
— Конечно, дураки. Они же альгарвейцы, — промолвил Рауну с непроизвольным презрением, какому могла бы позавидовать сестра Скарню, Краста. Но, как никогда бы не поступила Краста, старый сержант добавил: — По большей части дураки. Вот солдаты из них отменные, что там ни говори.
— Хотел бы я сказать, что ты ошибаешься, — ответил капитан. — Нам было бы куда проще жить.
Продвижение валмиерских войск к линии укреплений сдерживали лишь небольшие силы противника, но сражались они отчаянно и умело — пожалуй, более умело, чем подчиненные Скарню. Окажись перед ним больше альгарвейцев, капитан усомнился бы, что в его силах продвинуться дальше. Эти сомнения, как и все прочие, он держал при себе.
— Маркиз Скарню, ваше благородие? — спросил, подбежав, вестовой.
— Да! — с некоторым удивлением отозвался капитан.
В последнее время к нему куда чаще обращались по военному чину, нежели по дворянскому званию. Миг спустя в голову ему пришла и возможная причина сделать исключение.
И действительно, вестовой продолжил:
— Ваше благородие, его светлость герцог Клайпеда просит вас отужинать с ним и некоторыми иными командирами нашего победительного войска сегодня в штабе армии. Трапеза начнется через час после заката.
— Передайте его светлости, что я польщен приглашением и явлюсь непременно, — ответил Скарню.
Вестовой поклонился и побежал дальше.
Рауну покосился на своего командира. Сержант понимал, конечно, что Скарню был дворянином. Но понимать — одно, а слышать, как твоего капитана приглашают отужинать с командиром армии, насчитывающей десятки тысяч солдат, — совсем другое.
— Я, — будто защищаясь, пояснил Скарню, — учился вместе с сыном его светлости.
— Правда, вашбродь? — переспросил сержант. — Что ж, за это вам причитается добрый ужин. Скажу, правда, вот что: ребята довольны, что вы с нами из одного котла хлебаете.
— Это лучший способ убедиться, что их прилично кормят, — ответил Скарню. — Когда простой солдат жалуется и воротит нос, кухари только рукой махнут. А вот когда ворчит капитан, его заметят.
— Точно так, вашбродь, — подтвердил Рауну, — особенно если капитан учился вместе с сыном герцога Клайпеды. Странно, — добавил он почти про себя, — что вы капитан, а не полковник.
Скарню пожалел, что упомянул о своих связях с герцогом, чей сын был если не гнусным чудовищем, сколь любимым бесталанными романистами, то, во всяком случае, одним из самых занудных молодых людей, какие только встречались капитану. А еще он пожалел, что герцог больше внимания уделяет светским знакомствам сына, чем командирам, которые поведут в бой части валмиерской армии.
Однако, невзирая на все недостатки герцога, Скарню поспешно привел себя в порядок и торопливо направился в деревню Бонорва. С тех пор, как Скарню впервые увидел поселок с опушки леса, ныне лежавшего в тылу валмиерских позиций, деревню не раз накрывало обстрелом. Герцог со своим штабом занял один из самых просторных домов. Здание выглядело обгорелым и полуразрушенным: не было смысла восстанавливать его и тем указывать альгарвейцам цель. Скарню рассмеялся про себя: когда он соберется написать Красте, та позеленеет от зависти — в таких высоких кругах вращается ее брат.
Шагнув через порог непримечательного домика, Скарню словно перенесся по волшебству в иной мир, где дворянство Валмиеры лениво убивало время в Приекуле и сельских поместьях. Сияли лампы; темные занавеси на окнах и перед дверью не позволяли свету просочиться и привлечь внимание альгарвейских драколетчиков в небесах или лазутчиков, размечавших мишени для вражеских ядрометов.
Марсталю, герцог Клайпеда, приветствовал гостей в дверях. То был солидный мужчина, давно разменявший пятый десяток лет, румяный и седой как лунь — воплощение всеобщего доброго дедушки. Мундир его привел Скарню на память облачение каунианских императоров. И сверкающее созвездие наград на груди — серебряных, золотых, изукрашенных самоцветами, увешанных лентами, словно кометы хвостами, — тоже.
— Ваша светлость. — Скарню низко поклонился.
— Рад видеть тебя, мой мальчик, рад видеть! — воскликнул герцог, по-отечески сияя. — Будь как дома. Угощения довольно и вина — лучшего, смею заметить, чем ты найдешь на фронте.
— Без сомнения, ваша светлость.
Невзирая на дружеское приветствие Марсталю, Скарню чувствовал себя не в своей тарелке. Большинство присутствовавших офицеров сверкали орденами едва ли меньше своего командира, и ничем не украшенный мундир Скарню заставлял капитана чувствовать себя лакеем — или настоящим солдатом в толпе расфранченных петухов. Быть может, это чувство заставило его спросить:
— Ваша светлость, когда начнется штурм альгарвейских укреплений?
— Когда все будет готово, — не раздумывая, ответил Марсталю.
Это могло означать все что угодно — а могло и ничего не означать. Скарню решил, что скорей последнее.
— Возможно, — продолжил герцог, — мы могли бы действовать более решительно, если бы достигли нынешних позиций прежде, чем альгарвейцы довершили разгром Фортвега.
Что тут ответить, Скарню не знал. То же самое капитан недавно сказал сержанту Рауну. Тот считал, что особенной разницы не было бы. Скарню оставалось надеяться, что сержант прав, а они с командующим армии ошибаются. Но, если бы герцог Клайпеда желал достичь полосы укреплений прежде, чем рухнет Фортвег, ему следовало усилить напор. Это было возможно. Конечно, никто не мог знать, что альгарвейский прорыв поставит фортвежцев на колени, но все, что усвоил капитан в военном деле, утверждало, что промедление всегда губительно.
Усилив сейчас напор на Марсталю, Скарню добился бы лишь того, что командующий внес бы его в свой черный список — это видно было с первого взгляда. А потому что оставалось капитану, как не насладиться отборными деликатесами и винами на столах?
Скарню присел на свободное место между двумя по горло обмедаленными полковниками. Один как раз вонзил вилку в бок жирной поджаристой птичьей тушки на блюде перед собой. Брызнул сок.
— Угощайтесь, капитан, — проговорил полковник. — Как видите, мы наконец поджарили альгарвейских каплунов.
Второй полковник расхохотался так буйно, что Скарню решил про себя — его сосед уже не первый раз осушает свой хрустальный кубок.
— За то, — произнес капитан, поднимая стакан, — чтобы мы послужили королю не хуже, чем этот каплун — нам.
— Отлично сказано, юноша, отлично сказано! — хором воскликнули оба полковника.
И выпили.
Скарню тоже выпил, потом отрезал себе изрядный кусок каплуна и наполнил тарелку пастернаком, тушенным в сливках и сбрызнутым топленым маслом, добавив салата из свежего латука и мелко рубленного шалота с винным уксусом и ореховым маслом.
Один полковник хвастал рысями скаковых лошадей, которых он освободил из конюшен альгарвейского дворянчика. Другой хвастал гибкостью прекрасной девицы, которую он освободил из спальни альгарвейского дворянчика. Скарню пытался хвастать воинскими доблестями своих солдат, но это полковников, судя по всему, не интересовало. А вот похвальба друг друга их, похоже, завораживала. Порой трудно было разобрать, кто из них ведет речь о своем новом приобретении.
Тоска накрыла Скарню, как зимний туман накрывает Приекуле. Королю Ганибу важней было развязать войну с Альгарве, чем его офицерам — вести ее. Они полагали, что противник готов сдаться. Теперь, когда альгарвейцы сдали все вплоть до своей давно заложенной линии крепостей, больше они отступать не станут. А брать линию приступом было, очевидно, самым страшным кошмаром любого валмиерского офицера.
Один из хвастунов, кажется, лишний раз опрокинул свой стакан:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 розовое сухое вино кот-дю-рон в магазине Decanter 
загрузка...


А-П

П-Я