Выбор порадовал, доставка мгновенная 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— За что? — Кузен ухмыльнулся. — Что влез прежде, чем ты с нее штаны спустить успел? Ну прости! — Он картинно прижал ладонь к сердцу.
Эалстан пихнул его локтем — так, что из корзины вылетело несколько желтых подковушников.
— Нет, за то, что ты такую ерунду болтаешь, — ответил он. — Будешь еще болтать — и правда врежу, и поделом тебе, прах побери.
Сидрок подобрал грибы. Он тоже готов был полезть в драку, и Эалстан, невзирая на брошенные сгоряча слова, не уверен был, что победа останется за ним. Но тут Сидрок расхохотался:
— Давай, невинная душа, скажи мне еще, что эту корзинку — он ткнул в нее пальцем, — тебе поутру матушка дала!
Эалстан опустил глаза и тут же сердито вскинул голову.
— А она, наверное, прихватила мою. Потому что ты не мог ее надежней прогнать, если бы собак спустил!
Что бы ни собирался ответить Сидрок, слова застряли у него в горле при одном взгляде на лицо Эалстана. Возвращались они в угрюмом молчании. Альгарвейские стражники у ворот, едва глянув на полные корзины, разом скорчили жуткие гримасы и замахали руками, пропуская грибников в город.
— Что, если бы я сказал им, что корзинку ты получил от ковнянской девки? — поинтересовался Сидрок, когда стражники остались далеко позади. — Как бы им это понравилось?
— Что, если я передам твоему отцу, что ты сейчас ляпнул? — отозвался Эалстан, глядя на двоюродного брата так, словно тот на его глазах превратился в мокрицу. — Как бы ему это понравилось?
Сидрок не ответил, но выражение его физиономии было весьма красноречивым. Больше братья не перемолвились ни словом, пока не вернулись домой. Лучше было молчать, чем говорить.
— Что-то вы раненько вернулись, — заметила Конберга, когда юноши втащили полные корзины на кухню.
Ни Эалстан, ни Сидрок не ответили. Сестра пристально оглядела обоих и уже собралась, верно, задать пару нелицеприятных вопросов, но промолвила только:
— Ну так с чем пожаловали?
Сидрок выставил перед собой полную корзину:
— Мне сегодня повезло.
— Мне тоже, — бросил Эалстан, водружая корзину на стол.
И только сейчас вспомнил, что корзина-то не его — она принадлежала Ванаи. Но поправить положение было уже невозможно. Если он сейчас выхватит корзину у сестры из рук, то лишь выставит себя полным остолопом. Оставалось ждать.
Поначалу Конберга не заметила ничего, кроме грибов.
— Я думала, вы вместе пойдете. А похоже, что вы на милю друг к другу не приближались, — только вешенки одинаковые.
Сидрок промолчал. Эалстан тоже. Тишина на кухне становилась подозрительной. Конберга пристально глянула на обоих, фыркнула и принялась перебирать грибы.
Бывают вещи слишком очевидные, чтобы их замечать. Конберга добралась почти до самого дна корзины и вдруг замерла с сыроежкой в руке.
— Эалстан, мама давала тебе другую корзину. — Она отложила грибы в сторону и нахмурилась. — Да у нас вообще такой корзины нет, верно?
— Верно. — Эалстан попытался выставить случившееся в самом выгодном свете. — Я менялся грибами, ну и корзинами поменялись нечаянно. Думаешь, мама рассердится? Корзина ничем наших не хуже.
Его напускная невинность не выдержала бы проверки, даже если бы рядом не стоял готовый взорваться, словно ядро, Сидрок.
— Грибами менялись, значит? — переспросила сестра, подняв бровь. — И как она, красивая?
У Эалстана отпала челюсть. Юноша залился краской. Фортвежцы от природы были смуглы, но не настолько — в этом он был постыдно уверен, — чтобы румянец на щеках остался незаметен. Прежде чем Эалстан успел ответить, Сидрок сделал это за него — или для него:
— Я ее видел. Миленькая… для каунианки.
— О, — только и ответила Конберга и взялась перебирать оставшиеся грибы. При словах Сидрока она подняла и вторую бровь, но этого юноше показалось мало.
— Ты не слышала? — громко поинтересовался он. — Каунианка. В оч-чень тугих штанишках, вот как.
Он шумно облизнулся.
— И вовсе нет! — воскликнул Эалстан. Ему показалось, что ситуация требует разъяснений. — Ее зовут Ванаи. Она живет в Ойнгестуне. Мы и в прошлом году грибами менялись.
— Она каунианка, — вновь повторил Сидрок.
— Я тебя с первого раза услышала, — едко заметила Конберга. — Знаешь, на кого ты сейчас похож? На альгарвейца.
Если это должно было утихомирить Сидрока, то цели своей не достигло.
— Ну и что? — бросил он, вскинув голову. — В этом доме все как помешались на чучелках. По мне, так рыжики тут на верную жилу напали.
— Тебя никто не спрашивал, — прорычал Эалстан.
Он хотел уже напомнить, что кауниане помогли его брату бежать из лагеря для военнопленных, но в последний момент смолчал. Его кузен и раньше заговаривал о чем-то, изрядно походившем на вымогательство. Вряд ли Сидрок был в своих намерениях серьезен, но снабжать его зарядами для жезла Эалстан не собирался.
Пришла очередь Сидрока багроветь. Но то, что он собирался ответить, умерло у него на губах, потому что в дверь постучали.
— Леофсиг, верно, — промолвил Эалстан. — Впустишь его?
Сидрок вышел. На лице его читалось облегчение. Эалстан был только рад избавиться от него, прежде чем дошло до кулаков. Конберга — тоже. Сестра тяжело вздохнула.
— Силы горние, — заметила она, — я жалею порой, что дяде Хенгисту некуда больше податься. Он-то неплохой человек — хороший, правду сказать, но Сидрок…
Она закатила глаза.
— Они наша родня, — промолвил Эалстан.
— Помню, — ответила Конберга. — С тем же успехом это мы могли ютиться у них. — Она снова вздохнула. — Но он такой…
Сестра сжала кулаки. Она способна была надрать братишке уши до того самого дня, когда пару лет назад решила для себя, что девушке драться неприлично. Удастся ли ей это сейчас, Эалстан не знал, но проверять вряд ли осмелился бы.
— Он у нас все знает, — заметил юноша с насмешкой. — Не веришь — его спроси.
— Он хочет все знать. — Конберга еще крепче сжала кулаки и выпалила яростным шепотом: — По-моему, он пытается подглядывать за мной, когда я одеваюсь.
Эалстан развернулся к дверям, и на лице его, верно, отразилась убийственная ярость, потому что сестра ухватила его за плечо.
— Нет, не надо! Я не уверена. И доказать не могу. Просто… кажется.
— Гнусность какая! — буркнул Эалстан, но расслабился немножко. Конберга отпустила его. — А мама знает?
Сестра покачала головой.
— Нет. Я никому не говорила. И тебе не надо было, да только надоел он мне до смерти.
— Не диво, — заметил Эалстан. — Если бы отец знал, он бы из Сидрока дух вышиб. Силы горние, если бы дядя Хенгист знал, то сам бы из него дух вышиб. — Что сделал бы с кузеном Леофсиг, он говорить не стал. Об этом думать было страшно — дело могло кончиться членовредительством. Смерть и увечье с приходом войны он начал воспринимать куда серьезней, чем прежде.
— Тш-ш! — обронила Конберга. — Идут.
Эалстан кивнул — за порогом кухни слышались шаги.
В присутствии Леофсига Сидрок вел себя потише, чем при Эалстане: старший из братьев, будучи уже взрослым мужчиной, внушал юноше уважение, которого младший еще не удостоился.
Сейчас Леофсиг выглядел изнуренным донельзя.
— Плесни вина, сестренка, — пробормотал он. — Промочу глотку, а потом в баню схожу ополоснуться. Вода будет холодная, но это неважно. Мама с папой уж точно не захотят, чтобы я вонял на весь дом, как сейчас.
— Мама с папой рады, что ты с нами, несмотря ни на что, — заметила Конберга, наливая ему кружку. — И я тоже.
Эалстан, как брат Леофсига, мог позволить себе покрутить носом со словами «А я вот не уверен». Леофсиг всего лишь шутливо хлопнул его по плечу. Но когда Сидрок хохотнул на пробу, оба брата глянули на него так, что у того обнаружились срочные дела где-то в другом месте.
Кружку кислого красного вида Леофсиг осушил в три-четыре глотка и утер губы рукавом — настолько грязным, что винные пятна уже не могли ему повредить.
— Хорошо! — выдохнул он. — Только в сон после вина тянет, а мне еще в баню надо заглянуть.
— Ты себя вконец загоняешь, — встревоженно заметила Конберга. — Ты знаешь достаточно, чтобы быть при отце помощником счетовода. Не понимаю, почему ты гнешь спину на дорожных работах.
— Да, я знаю достаточно, чтобы помогать отцу, — и достаточно, чтобы этого не делать, — ответил Леофсиг. — Для начала, у него не столько работы, чтобы требовался помощник. Во-вторых, он в своем деле мастер; он даже альгарвейцам в Громхеорте бухгалтерию ведет. Не забывай, многие знают, что я вернулся, но молчат. И пусть молчат. А если отец потащит меня помогать ему в бухгалтерию альгарвейского губернатора, например, тут уже скрыть мое бегство не получится.
— Это все так, — признала Конберга со вздохом. — Но мне тошно смотреть, как ты на костяк исходишь.
— Не бойся, от меня еще много осталось, — утешил ее брат. — Помнишь, каким я вернулся из лагеря? Вот тогда от меня точно кожа да кости оставались. А сейчас я всего лишь потом провонял, да и это поправимо.
Он чмокнул сестру в щеку и вышел из кухни.
Конберга снова вздохнула.
— Лучше бы ему пореже на улицу выходить. Сколько бы мы ни платили рыжикам, они схватят его, когда не смогут больше делать вид, что ничего не замечают.
— Он тебе только что сказал то же самое, — напомнил Эалстан. Конберга скорчила ему гримасу. Особенной радости это юноше не доставило — он понимал, что сестра его в чем-то права. — Если он станет торчать все время дома, то будет себя чувствовать медведем в зверинце.
— Я предпочту видеть его живым медведем в клетке, чем медвежьей шкурой перед кроватью какого-нибудь альгарвейца, — ответила Конберга.
Эалстан печально покосился на нее; больше ему ничего не оставалось — слишком ловко та использовала против брата его же фигуру речи.
Метафорический медведь вернулся полчаса спустя, чистый и мрачнее тучи.
— Альгарвейцы повесили на площади перед банями каунианина, — сообщил он, прежде чем Эалстан и Конберга успели спросить, что случилось. — Одного из тех, что бежали вместе со мной.
Следующим утром Леофсиг отмечался у бригадира, подумывая, не стоит ли ему податься в бега. Если рыжики как следует обработали каунианина, перед тем как повесить, или если тот проболтался сам, пытаясь спасти шкуру, новые хозяева Громхеорта с легкостью могли схватить беглеца.
Но если бы схваченный каунианин заговорил, с тем же успехом альгарвейцы могли ночью вломиться к Хестану в дом и уволочь закованного в кандалы Леофсига. А раз этого не случилось, тот посчитал, что каунианин не выдал никого — а может, рыжики просто не знали, о чем спрашивать.
Во всяком случае, солдаты в юбках не целились в него из жезлов и не выкликали его имени. Некоторые — те, что подружелюбней, — кивнули молодому рабочему. Бригадный надсмотрщик выдал очередной перл скверного фотвежского:
— Работать хорошо!
— Ага, — согласился Леофсиг без особого энтузиазма.
Солдат расхохотался: чувствовалось, что не ему предстояло ворочать булыжники.
Однако Леофсиг, в отличие от многих своих собратьев по несчастью, не жаловался на тяжелую работу. Прежде чем попасть в королевское ополчение, он был учеником, а затем подмастерьем счетовода: работал головой, а не руками. Но в армии он, как это бывает порой с молодыми интеллигентами, открыл для себя радости физического труда. Работа не бывает чистой или нечистой — бывает только сделанной или несделанной, и чтобы превратить ее из второй в первую, требовались только время и усилия, а не глубина мысли. Ворочая камни, Леофсиг мог размышлять о чем угодно, а мог, при желании, и отдохнуть умом.
Кроме того, сначала в армии, а затем на дорожных работах он окреп так, как и надеяться не мог. Между кожей и костями остались только мышцы — куда больше мышц, чем ему мечталось. Прежде чем загреметь в армию, юноша нагулял жирок, но военная служба и дорожные работы заставили бы его сбросить вес, даже если бы между ними не пролегло несколько месяцев в лагере для военнопленных. Едва ли Леофсиг когда-нибудь снова потолстеет.
— Хорошо! — гаркнул альгарвеец-надсмотрщик. — Мы идти. Работать крепко. Булыжник много.
Голос его звучал совершенно счастливо. Многие люди получали больше удовольствия не от работы, а от созерцания чужого труда.
Подгоняемые короткими выкриками, которые, по мнению альгарвейца, должны были вызывать трудовой энтузиазм, поденщики побрели по дороге на северо-запад, пока не добрались до того места, где мостовая кончалась. Юго-западный тракт они уже вымостили до того места, куда уже невозможно было за один день добраться от города, поработать и к закату вернуться назад. Дальше работу продолжали рабочие — в большинстве своем кауниане — из других городов и деревень вдоль тракта.
Инструменты и булыжник, которым будет вымощен проселок, везли запряженные мулами телеги. Окованные железом обода колес грохотали по булыжнику. Шагавший рядом с Леофсигом Бургред морщился при каждом резком звуке.
— Не надо было вчера столько пить, — пожаловался он. — Башка вот-вот отвалится… и я почти об этом мечтаю.
— На проселке колеса так не гремели бы, это точно, — заметил Леофсиг, выказывая больше сочувствия, чем ощущал, — никто не заставлял Бургреда напиваться под угрозой боевого жезла, и если это было первое похмелье здоровяка, то Леофсиг — косоглазый куусаманин. — Конечно, — продолжал он, — в дождь телеги в грязи по уши тонули бы. Рыжикам этого не надобно.
— Я бы сейчас сам в грязь залез, — просипел Бургред. — По уши…
Похоже было, что этим утром ему особенно скверно.
Завидев в траве россыпь луговых сыроежек, Леофсиг сошел с дороги, собрал грибы и запихнул в поясной кошель.
— Лучше сыроежки, чем вовсе ничего, — заметил он Бургреду.
Ему пришлось повторить, потому что колеса телег грохотали особенно. Бургред глянул на юношу с таким видом, словно сейчас он порадовался бы только бледной поганке, которая избавит его от мучений.
Надсмотрщик, как большинство альгарвейцев, был невысокого мнения о продукте, который считали лакомством и фортвежцы, и кауниане.
— Грибы дрянь, — заявил он, высунув язык и скорчив страшную гримасу. — Грибы отрава. Грибы сопля.
И плюнул под ноги.
— Силы горние, — вполголоса пробормотал Леофсиг. — Даже у чучелок больше соображения.
Кауниане и грибы не выходили у него из головы; от Сидрока и от Эалстана он слышал два существенно различных описания каунианской девушки, которую брат повстречал в лесу, когда ходил за грибами. Сидрок едва не обвенчал их, но у Сидрока обыкновенно язык обгонял мысли.
Леофсиг покосился на Бургреда. Упомянув кауниан, юноша тем самым расчетливо поддел здоровяка. Тот откликнулся, но не так, как ожидал Леофсиг.
— Перевешать бы всех ковнян вонючих, — пробурчал он, — как рыжики того поганца перед баней вздернули. Туда и дорога.
— Не так они и плохи, — возразил Леофсиг — на большее он не осмелился, чтобы не подставляться. — Что они тебе такого сделали?
— Ковняне они, — отрезал Бургред. Другого ответа ему, по-видимому, не требовалось.
Среди рабочих было несколько кауниан, но Бургред не потрудился понизить голос. Он полагал очевидным, что светловолосым его мнение о них известно. Возможно, те придерживались подобной же точки зрения — хотя некоторые не могли не слышать его, никто не выказал гнева.
Нет. В лагере для военнопленных Леофсиг познакомился с каунианами ближе, чем прежде. Они умели гневаться. Только не проявляли этого. Если бы кауниане Фортвега осмелились выказать истинные свои чувства, то вскоре стали бы меньшинством еще более ничтожным, чем сейчас.
Прежде чем мысль эта успела развиться, мостовая под ногами Леофсига оборвалась. Телеги остановились, и Бургред испустил театральный вздох облегчения. Альгарвеец-надсмотрщик картинно указал на северо-восток.
— Вперед! — вскричал он.
Даже на его прескверном фортвежском приказ ворочать камни воодушевлял больше, чем если бы его отдал любой соплеменник Леофсига.
Не все камни на телеге были окатанными булыжниками. Немалую части их составляли обломки домов, разрушенных в бою за Громхеорт. Всякий раз, как Леофсигу попадался такой, юноша пытался прикинуть, от какого дома отвалился этот кусок. Пару раз ему удавалось определить происхождение камней, но не больше — остальные были безлики.
Юноша посмеялся про себя. Даже на дорожных работах, не требовавших приложения ума, он не мог не размышлять. На его глазах Бургред приволок с телеги здоровый булыжник, уронил в заранее выкопанную яму и вогнал в землю колотушкой. Много ли он размышлял при этом? Леофсиг очень сомневался. Юноша, впрочем, сомневался и в том, что Бургред много размышлял в любое другое время.
Леофсиг волок на место очередной обломок чьего-то дома, чтобы уложить в дорожное полотно, когда альгарвеец-надзиратель испустил яростный вопль.
— Кто делать? — свирепо вопросил он, указывая на булыжник в десятке шагов от края мостовой. — Кто делать?!
Повод выходить из себя у него был: камень на добрую ладонь выступал острым краем над мостовой.
Бригада молчала. Когда альгарвеец заметил неладное, близ камня уже никого не было. Уложить его мог любой из четверых не то пятерых рабочих. Кто именно — никто не заметил.
— Должно быть, ковнянин какой, — заявил Бургред. — Вздернуть их всех!
— Саботаж плохо, — сообщил надсмотрщик. Слово было сложное, но знать его альгарвеец был обязан по службе. Он покачал головой. — Очень плохо. Саботажник убивать.
— Ага, — пробормотал Леофсиг. — Очень умно. Сейчас точно кто-нибудь признается.
— Повесить пару ковнян, — повторил Бургред громко. — Никто по сучьим детям не заплачет. А потом дальше будем работать.
Один из светловолосых рабочих выступил вперед.
— У меня есть жена, — промолвил он. — Есть дети. Есть мать. Есть отец. И я знаю, кто он, чего ты о себе сказать не можешь.
Чтобы дойти до сути сказанного, Бургреду потребовалось некоторое время. Леофсиг уже начал подумывать, что здоровяк не догадается — было бы весьма кстати. Оттого, следовало полагать, и не сбылось.
— Ублюдком меня обозвать, да?! — взревел Бургред и двинулся к тощему каунианину.
Леофсиг свалил его наземь подсечкой столь же зверской, что и Сидрока не так давно. В тот раз он пожалел о сделанном. Сейчас — нимало. Бургреду, правда, это очень не понравилось. Сцепившись, они покатились по мостовой, с мостовой — в придорожную канаву, не переставая молотить друг друга.
— Вы стоять! — завизжал альгарвеец.
Ни Леофсиг, ни Бургред не остановились. Если бы один и удержал руку, другой непременно воспользовался бы этим. Надсмотрщик обернулся к остальным поденщикам:
— Становить они!
Рабочие растащили драчунов. У Леофсига была рассечена губа и на скуле вздувался синяк. У Бургреда текла носом кровь и цвел «фонарь» под глазом. У Леофсига болели ребра. Он надеялся, что у его противника тоже болят.
— Чучельник, — прорычал Бургред.
— Да заткнись ты, олух клятый, — устало простонал Леофсиг. — Если уж собрался кого-то повесить, так не удивляйся, что тебя недобрым словом помянут. И кроме того, — он говорил негромко, чтобы альгарвейский солдат не понял, — когда мы вздорим, кто смеется? Рыжики, вот кто.
Если бы речь шла только о каунианах, он никогда не смог бы заставить Бургреда прислушаться. Но в сторону надсмотрщика здоровяк глянул со злобой и, оттолкнув товарищей по бригаде, не стал бросаться ни на Леофсига, ни на каунианина.
— А, холера их всех побери, — буркнул он.
— Нет платить! — Альгарвеец ткнул пальцем в Леофсига. — Нет платить! — Он указал на Бургреда. — Нет платить! — Он махнул в сторону каунианина, который изящно обозвал Бургреда ублюдком.
— Немного и потеряно, — заметил тот.
— Нет измена! — продолжал альгарвеец, словно ничего не слышал. — Нет саботаж. — Нужные ему фортвежские слова он заучил хорошо. Надсмотрщик указал на неровно уложенный камень: — Чинить этот. Еще один — голова с плеч. — Он по очереди указал на каждого из рабочих в бригаде. Судя по выражениям на лицах, никто из них — ни фортвежцы, ни кауниане — не принял его слова за шутку.
Рослый светловолосый каунианин и пара приземистых смуглых фортвежцев без споров и разбирательств выломали злосчастный камень. Перед угрозой в лице бригадира их различия не имели значения. Главное — чтобы работа была сделана. Леофсиг наблюдал за ними с желчным удовлетворением. Под угрозой смерти рабочие становились как братья. Без нее… Он вздохнул и вернулся к работе.
Глава 17
Во время службы в сибианском флоте Корнелю редко приходилось направлять Эфориель на юг, к землям обитателей льдов. Адмиралтейство тревожилось — и не напрасно — из-за соседства с Альгарве. И почти все время, что подводник провел в море, его пути проходили в проливе между островной державой и континентальной частью Дерлавая на севере.
Теперь лагоанские власти отправили Корнелю и Эфориель в сторону полярного материка. Подводник жалел только, что высокие чины из Сетубала не сподобились сделать это парой месяцев раньше. Невзирая на резиновый комбинезон и теплозащитные заклятья лагоанских чародеев, Корнелю продрог до костей. Конечно, воды у побережья Ледовой земли даже летом не прогревались до конца — такой уж климат на дне мира. Но сейчас море еще не было сковано льдом, но оставалось до этого недолго.
Если Корнелю пытался не стучать зубами, то Эфориель полагала, что лагоанцы послали ее (и ее седока заодно) в лучшую таверну. Даже первейшие чародеи не могли разобраться, почему в студеных водах Узкого моря водилось столько рыбы. С каждой милей пути Эфориель нагуливала жирок, защищавший ее от холода лучше, чем резина и волшебство — ее хозяина.
Благодаря лагоанским дрессировщикам Эфориель освоила новый прием. По команде седока левиафан привстал на хвосте, выставив над волнами переднюю часть туловища. Это позволило Корнелю, цеплявшемуся за упряжь за самым дыхалом, видеть дальше, чем с высоты нескольких ладоней над волнами.
Подводник вздохнул. Лагоанцы были хитроумны — в этом не оставалось сомнения. Они не воевали с его страной. Они дали приют изгнаннику. Корнелю жалел, что не в силах был чувствовать к ним большую благодарность. Или хоть какую-нибудь.
Но нравились ему лагоанцы или нет, островитяне выигрывали в сравнении с альгарвейцами, которых Корнелю презирал и ненавидел. Поскольку Лагоаш оставался единственной державой, продолжавшей борьбу с Альгарве, верность подводника поневоле была отдана ему.
Он снова поднял Эфориель на дыбы. Что это там, на юго-западе — дымок? Да, решил он, понукая левиафана.
Мицпа готова была пасть. Если бы янинцы приложили все усилия к тому, чтобы смять оборону немногочисленных лагоанских поселений на краю земель обитателей льдов, Мицпа уже пала бы им в руки. Но король Цавеллас большую часть армии оставил дома, на границе с Ункерлантом. Корнелю не мог решить, мудро поступает янинский властитель или не очень. Конунг Свеммель с легкостью мог обрушиться на слабого соседа. Но если это случится, ункерлантскую орду не остановят несколько полков. На южном континенте янинские части могли бы достичь большего.
Но король Цавеллас решил иначе. Поэтому лагоанцы со своими кочевыми союзниками еще удерживали Мицпу, хотя янинцы уже подошли так близко, что могли засыпать город разрывными ядрами — это значило, что долго тамошнему гарнизону не продержаться. Но прежде чем Мицпа падет, лагоанцы успеют еще вывезти оттуда кое-что ценное.
— Король в изгнании и чародей, — проговорил Корнелю, обращаясь к Эфориели. — Понимаю, оба могут оказаться полезны, а лагоанцы любят все полезное. Но, бьюсь об заклад, многие в Мицпе мечтали бы, чтобы мы плыли за ними.
Левиафан целиком проглотил крупного кальмара. Судя по тому, как сладко вздрогнуло ее тело, Эфориель не прочь была вернуться в здешние воды. Корнелю ласково похлопал левиафана по спине. К тому времени, когда они вернутся с беженцами в Сетубал, возвращаться в Мицпу уже не будет смысла — во всяком случае, с точки зрения лагоанцев. Но объяснить все это левиафану подводник не мог, да и не пытался.
— Коса восточнее бухты, — пробормотал про себя Корнелю.
Там он должен был встретить беженцев. Смогут ли они добраться до берега, когда Мицпа осаждена янинцами? Подводник пожал плечами. Если на берегу никого не окажется… значит, и забирать будет некого.
Он снова заставил Эфориель поднять голову над водой. Если там, в нескольких сотнях локтей впереди, виднелась не та длинная коса, что ему нужна, значит, он окончательно сбился с пути. Но берег был пуст. Корнелю снова пожал плечами. Лагоанские офицеры, которые направили его сюда, уверены были, что беженцы будут его ждать.
— О да! — заметил один из них, перед тем как подводник и его левиафан покинули гавань Сетубала. — Один из этих ребят славится умением выбираться из передряг… ну, и у чародея тоже неплохо получается!
Корнелю вспомнилось, как заразительно расхохотался офицер — чувство юмора у лагоанцев было странное. Развеселить сибианина было не так легко. В последние месяцы заставить его расхохотаться от души могло бы разве что зрелище жарко полыхающего королевского дворца в Трапани — лучше, если полыхающего вместе со всем городом. Вот тогда он завывал бы от смеха волком и ржал мустангом. От одной только этой досужей подводник мрачно улыбнулся.
Он заставил Эфориель подплыть поближе к берегу. Возможно, чародей и король еще не выбрались из города. Возможно, волшебник неким способом учует приближение Корнелю и поспешит навстречу спасателю.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 сухое вино пуйи-фюме в магазине Decanter 
загрузка...


А-П

П-Я