https://wodolei.ru/catalog/leyki_shlangi_dushi/hansgrohe-32128000-24732-item/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Они не дьёндьёшцы, конечно, не прирожденные воины — но они мужчины. — Вытащив из-за пояса нож, он двинулся к огромной туше. — Звездами клянусь, я выдерну у этой твари пару зубов. И когда вернусь в родную долину, на шее у меня будет висеть на цепочке драконий клык. Это должно заткнуть тамошних громил.
Он улыбнулся в предвкушении.
Иштван оказался не единственным, кто прихватил сувенир. Кун вырезал из пасти ящера даже несколько клыков.
— Должны пригодиться в чародейском ремесле, — объяснил он. — А как верно подметил Иштван, повешенный на шею зуб дракона служит прекрасным оберегом от хулиганов.
— Мы их заработали. — Руки Соньи были в крови, и вместе с Иштваном он пытался оттереть их пучком травы. Даже кровь дракона обжигала.
— Да, заслужили честно, — поддержал Иштван. — Теперь будем надеяться, что сумеем выгнать куусаман с этого вонючего островка и заполучим его сами.
Миг спустя он пожалел, что высказал надежду, а не полную уверенность. Но, к добру или худу, он слишком долго воевал, чтобы оставаться полностью уверенным в чем-либо.
Под ногами у Леудаста чавкала грязь. То, что у фортвежцев звалось дорогами, ничем не отличалось от ункерлантских трактов: в сухую погоду — пыль, в дождь — болото.
— Погоди, пока снег пойдет, — посулил сержант Магнульф. — Подморозит, так грязь схватится.
— Угу, — согласился Леудаст. — Но зимы здешние помягче, чем у нас на дальнем юге. Бураны один за другим не идут. Так, заглядывают порой.
— И верно — ты же из здешних краев, да? — вспомнил Магнульф.
— С запада, конечно, — ответил Леудаст. — Миль полста, может, сотня от старой фортвежской границы. Но на юг — не дальше здешнего, и погода в наших краях почти такая.
— Бедолаги, — заключил Магнульф, отчего вся рота с Леудастом во главе разразилась хохотом. Отсмеявшись, солдат так и не понял, с какой стати. На большей части Ункерланта погода была суровее здешней или той, к которой он привык с детства.
— Одно хорошо в дождь, — заметил рядовой Гернот, — клятые альгарвейцы вряд ли по такой погоде на нас набросятся.
— Да они в грязи утонут, — отозвался Леудаст.
Товарищи его закивали. Некоторые рассмеялись, но лишь немногие. Большинству хватило ума понять, что в случае нападения альгарвейцев они сами будут тонуть в грязи.
Магнульф указал куда-то вперед:
— Вон, кажется, деревня, где нам приказано остановиться на ночлег. Ну и жалкая же дыра!
Проглянувшая сквозь пелену дождя деревенька и впрямь выглядела непривлекательно. Крытые соломой домишки мало отличались от того, в каком жил Леудаст. прежде чем печатники загребли его в войско конунга Свеммеля. Два строения были попросторнее остальных. Леудаст даже знал, какие: кузня и корчма. Но вид деревушка имела заброшенный и убогий. Ни белить, ни красить стены домов никому в голову не приходило уже давно. Жалкие пучки травы торчали из земли тут и там, словно последние волоски на голове паршивого.
— Силы горние, — пробормотал Гернот. — Кому же в голову придет жить на такой свалке?
В отличие от большинства своих товарищей, его печатники забрали не из деревни, а с улиц Котбуса. О том, чем именно он занимался на улицах Котбуса, солдат предпочитал не упоминать, отчего Леудаст, понятное дело, заключил, что у Гернота есть на это веская причина.
— Всяко лучше, чем под скатками ночевать, — заметил сержант.
— Вроде того, — отозвался Леудаст, пожалев, что выходит неубедительно. «Может, это из-за дождя?» — мелькнуло у него в голове. На ясном солнце деревня должна была выглядеть лучше… потому что хуже некуда.
Когда ункерлантские солдаты вышли к околице, в деревне забрехал пес. Потом еще один и еще, и наконец над крышами понесся лай и вой, словно из лесу вырвалась волчья стая. Здоровый пес, больше похожий на волка, с рычанием побрел солдатам наперерез, не обращая внимания на окрики и ругань. Кто-то запустил ему в морду комком грязи. Пес визгливо тявкнул от неожиданности и уселся в лужу.
— Молодцы, — одобрил Магнульф. — Иначе пришлось бы пристрелить поганую псину.
Остальные псы оказались не столь дерзки, за что Леудаст был благодарен судьбе. Брехать они, впрочем, не перестали. Распахивались двери избенок. Крестьяне выходили на крылечки, не выступая из-под козырьков крыш и застывали, глядя на проходящих мимо солдат. Если бы не пышные усы мужчин, местные обитатели сошли бы за ункерлантцев.
Леудаст покачал головой. Теперь, когда война конунгов-близнецов давно завершилась, крестьяне взирали бы на солдат с жалостью, а не с тоскливой ненавистью, как жители этой деревни.
Магнульф подтолкнул его локтем:
— Ты лучше разберешься в их болтовне, чем любой из нас. Объясни, зачем мы явились.
— Слушаюсь, сержант, — покорно отозвался Леудаст.
Обыкновенно близкое сходство его родного наречия с фортвежским приходилось весьма кстати — солдату не составляло труда объяснить корчмарям, чего он хочет, а в последней деревне, где стояла его рота, Леудаст уговорил не очень страшную девицу переспать с ним. Но порой эти преимущества приходилось отрабатывать.
— Кто здесь староста? — спросил он у деревенских.
Никто не ответил. Никто не сдвинулся с места.
— Что они, не понимают? — спросил Магнульф.
— Все понимают, сержант, только говорить не хотят, — ответил Леудаст. — Ну, это мы поправим. — Он снова обратился к фортвежцам: — Мы остаемся. Скажите, кто у вас староста. Мы поселим в его доме больше солдат.
Сержант хохотнул — и не он один. Леудасту не попадалась еще в Ункерланте деревня, где староста пользовался всеобщей любовью. Сколько он мог судить, в Фортвеге дела обстояли похожим образом.
И действительно — несколько крестьян обернулись к суровому старику с пышной сизой бородой. Тот злобно поглядывал то на ункерлантцев, то на односельчан, словно не в силах был решить, кого ненавидит больше. У жены его, стоявшей рядом, сомнений не имелось — если бы взгляды могли убивать, в деревне души живой не осталось бы.
— Ты староста? — спросил Леудаст.
— Я староста, — согласился фортвежец. — Арнульфом звать. — Имя было почти ункерлантское. — Чего вам надо?
Теперь, заговорив с оккупантами, он изъяснялся неторопливо и внятно, чтобы Леудаст мог его понять. Говорил он, как человек образованный, чего Леудаст никак не ожидал от старосты такой глухой деревни.
— Мы остаемся здесь, — ответил Леудаст. — Покажи дома, где мы можем жить.
О том, чтобы расквартировать дополнительно нескольких человек у Арнульфа, речь уже не шла.
— Надолго пришли? — поинтересовался староста.
Леудаст пожал плечами:
— Пока командование не перебросит.
Жена Арнульфа завыла, жутко оскалившись.
— Да это на целую вечность! — Она повисла у мужа на рукаве. — Прогони их. Пускай уходят!
— И как ты предлагаешь мне это сделать? — поинтересовался староста с запоздалым раздражением.
Женщина выпалила несколько слов по-фортвежски так быстро и невнятно, что Леудаст ничего не понял. Арнульф замахнулся на нее кулаком. Старостиха огрызнулась. Несколько ункерлантских солдат за спиной Леудаста зафыркали. Они — или их односельчане — так же добивались покорности своих жен.
— Покажи, где мы можем жить, — повторил Леудаст. — Или мы выберем квартиры сами.
Физиономия Арнульфа ничего не выражала. Солдат попробовал снова, заменив «квартиры» на «дома». Теперь староста понял, хотя и не обрадовался этому.
— Сколько домов? — спросил он, хмурясь еще сильней.
Леудасту пришлось обратиться к сержанту.
— Пять домов, — ответил он, подняв для наглядности ладонь и растопырив пальцы. — По двое наших ребят на избу, — пояснил он капралу, — и здешние побоятся с ними связываться.
— И кормить вас прикажете? — проговорил Арнульф, как бы надеясь, что капрал возразит ему. Леудаст промолчал. — Всей деревней скинемся, — со вздохом заключил староста и принялся выбирать, кому терпеть постояльцев.
Все пятеро пострадавших орали, ругались, топали ногами, и ничем это для них не кончилось. Жена Арнульфа провизжала что-то такое, чего Леудаст опять не разобрал, однако деревенские разом унялись. Возможно, перспектива терпеть в доме ункерлантских солдат никого не радовала, но старостиха явно была для них страшнее.
— Если нам придется всю зиму вас кормить, деревня будет голодать, — заметил Арнульф.
— А если откажетесь — пожалеете намного раньше, — отозвался Леудаст, за что был вознагражден очередным злобным взглядом.
Сыновья крестьянина, к которому подселили его и Гернота, были слишком молоды, чтобы идти на войну. Жена — некрасива до тошноты. Как бы кисло они ни смотрели на оккупантов, как бы ни делали вид, что не понимают косноязычного фортвежского, хозяева тревожились бы куда больше, если бы вместо сыновей растили дочек в тех же годах. В этом Леудаст был уверен. Быть может, Арнульф выбрал для постоя дома не только тех односельчан, с кем был на ножах.
Гернот жаловался на овсянку и сыр, на черный хлеб, миндаль и оливки — короче, на все, чем кормили солдат.
— Да что тебе не нравится? — недоумевал Леудаст. — Лучше наших пайков, правду говоря.
Сам капрал на подобной пище вырос.
— Скучно! — отвечал Гернот, закатывая глаза. — Язык вянет.
Леудаст пожимал плечами. Живот полон — и ладно, не заскучаешь.
Пару дней спустя ему уже казалось, что он вернулся в родную деревню — только работать приходилось меньше. Так тяжело, как крестьянам, работать даже солдатам не приходилось. Рота обходила дозором окрестности — деревня лежала недалеко от границ альгарвейской оккупационной зоны, — потом возвращалась на отдых. Деревенские солдат недолюбливали по-прежнему, но явной ненависти уже не проявляли.
Леудасту это нравилось. Магнульфу — нет.
— Словно ждут беды какой, — говорил старый сержант. — А как она нагрянет…
Пару дней спустя беда действительно нагрянула. На деревенскую площадь выбежала девка и принялась верещать, что один из ункерлантцев ее «снасиловал». К полному изумлению капрала, указала она не на Гернота, а на рядового по имени Гук, которого Леудаст считал слишком ленивым, чтобы кого-то насиловать. Гук все отрицал, утверждая, что девка сама отдалась, а шум подняла, только когда солдат отказался платить.
Магнульф тоже знал Гука, а потому решил дело в его пользу. Леудаст ждал всплеска возмущения. И не дождался. Деревенские косились на Арнульфа. Староста стоял на крыльце с мрачным видом, однако молчал.
Два дня спустя Леудаст проснулся за полночь от боли в животе. Гернот — тоже, и в тот же час. Хозяева дома спали младенческим сном.
— Отравили нас, что ли? — прошептал Гернот.
— Вряд ли, — отозвался Леудаст. — Скорей закляли. — Он примолк, потом хмыкнул мрачно, разрешив для себя загадку. — Староста или его жена. Но у них силенок не хватило одолеть защитные чары царских солдат. Сейчас они пожалеют, что на свет родились. Пошли!
В животе бурлило, но не так сильно, чтобы солдат не смог встать. Вместе с Гернотом они тихонько вышли из избы. Леудаст не удивился, заметив, что из других домов тоже выходят ункерлантцы. Завидев Магнульфа, он молча указал на дом старосты. Сержант кивнул.
Из-под закрытых ставен сочился свет. Сжимая жезл одной рукой, Леудаст попробовал открыть дверь. Та была не заперта — если Арнульф и его жена были деревенскими колдунами, кто бы осмелился обокрасть их? Капрал распахнул дверь и замер на пороге.
Арнульф и его жена разом перевели на гостей исполненный ужаса взгляд от образины — тряпичной куклы в сланцево-сером кафтанчике. Старостиха не успела даже выпустить из рук здоровенную бронзовую булавку. Лицо ее скривилось в жутком подобии улыбки. Арнульф понимал, что улыбка ему не поможет. С проклятьем он бросился на Леудаста и других ункерлантцев.
Капрал прожег его одним выстрелом. Потом — старостиху. Потом испепелил куклу, чтобы та не попала в руки более умелому чародею.
— Хорошо, — отметил Магнульф. — Очень хорошо!
— Да, — согласился Леудаст. — Больше у нас в этой деревне не будет трудностей.
Глава 18
Полковник Лурканио отвесил Красте картинный альгарвейский поклон.
— Сударыня, мне дали понять, что виконт Вальню устраивает прием сегодня вечером. Не окажете ли мне честь быть моей спутницей?
Маркиза заколебалась. Как бы гладко ни изъяснялся полковник по-валмиерски, он оставался одним из завоевателей. Слишком хорошо она помнила его звонкую пощечину — не лучшее начало для знакомства в ее кругах, да и в любых других. Кроме того, если бы какой-то альгарвеец и вызвался ее сопровождать, она предпочла бы капитана Моско, молодого и красивого, его начальнику.
И все же… Лурканио был более знатен. Если она откажет ему — что он сделает? «А что ему заблагорассудится», — прозвенело у нее в мозгу похоронным колоколом, и по телу прошла дрожь страха. С другой стороны, приемы у Вальню бывали обыкновенно роскошны и восхитительно скандальны. Краста желала оказаться там — ради развлечения и ради того, чтобы покружиться в обществе равных.
Это решило дело.
— Благодарю, полковник! — прозвенела она, одарив Лурканио улыбкой тем более сияющей, что показалась она чуть поздней, чем следовала. — Я в восторге.
Ответная улыбка Лурканио могла оказаться довольной, а могла — хищной… или то и другое вместе.
— Превосходно! — воскликнул он и поклонился еще раз. — Великолепно! Встретимся… на закате у парадных дверей. Поскольку я вас приглашаю, поедем на моей коляске. Кучер знает дорогу.
Так, значит, Лурканио уже бывал у Вальню? Да еще без Красты? Маркиза вздернула носик. Что ж, ей придется постараться, чтобы больше он так не делал. А вполсилы Краста ничего не делала. Когда она ответила:
— Тогда до заката, полковник, — в голосе ее прозвучало кошачье мурлыканье. Покачивая бедрами, она двинулась наверх — готовиться к приему и планировать свою кампанию. Она не обернулась, чтобы узнать, провожает ли ее взглядом альгарвейский дворянин, — ей и так это было известно.
Приняв ванну и позволив парикмахерше превратить ее шевелюру в груду кудряшек (старинная мода, пережившая в последние месяцы второе рождение) Краста принялась выбирать костюм. Брюки полночно-синего бархата, на которых она остановилась, оказались такими тесными, что шнуровать их пришлось Бауске.
— Осторожней! — просипела маркиза. — Я еще дышать хочу.
— Да, сударыня, — ответила Бауска и затянула шнурок еще туже. Голову она склонила, поэтому маркиза не заметила ее улыбки. Зато собственная фигура в зеркале вызвала у Красты неприкрытый восторг, отчего горничная прикусила губу.
Блузка, которую надела Краста, была прозрачней, чем пижама, в которой она ринулась совестить Лурканио и Моско в тот день, когда принц Майнардо взошел на трон Елгавы. Тогда она демонстрировала свои прелести нечаянно. Сейчас — намеренно и с расчетом. Краста хотела, чтобы у Лурканио глаза на лоб вылезли.
А еще она хотела сама выбрать момент, когда они вылезут на лоб, поэтому накинула на плечи бобровое манто — чтобы сбросить его, когда придет время, а пока защититься от стылого осеннего вечера. Снег еще не лег на землю ковром, но это случится самое большее через месяц.
В парадном мундире, полосатой юбке королевских цветов и широкополой шляпе с пером Лурканио был великолепен, если не обращать внимания на торчащие из-под килта узловатые колени. Полковник склонился над пальцами Красты, потом приложил запястье маркизы к губам.
— Сегодня вечером вы прелестны, — пробормотал он. — Без сомнения, вы прелестны во всякое время, но этим вечером — особенно.
— Благодарю, — отозвалась Краста не столь язвительно, как собиралась.
Альгарвейский офицер мог быть очарователен, если ему того хотелось. То, что очарование могло слететь с него вмиг, лишь добавляло ему привлекательности.
Кучер Лурканио пожирал Красту глазами, пока полковник помогал маркизе подняться в коляску. Краста ожидала, что альгарвеец выбранит невозможно дерзкого слугу, но Лурканио со смехом наклонился, чтобы похлопать кучера по плечу, и что-то бросил на альгарвейском. Краста уловила имя Вальню. Коляска тронулась с места.
— Ваш человек груб, — пожаловалась Краста.
— Ничуть! — Вновь рассмеявшись, Лурканио покачал головой. — Он альгарвеец. Когда дело касается очаровательных женщин, мы своих чувств не скрываем.
Он тоже окинул маркизу взглядом, неспешно и похотливо. Краста решила, что манто можно было и не надевать — для того, чтобы скрыть свои прелести. Хотя маркиза все равно порадовалась, что взяла накидку: при каждом выдохе перед ней повисало облачко пара.
Особняк Вальню стоял близ центра Приекуле и был бы изящен в своем классическом имперском стиле, если бы не аляповато раскрашенные колонны и фриз над ними. Виконт настаивал, размахивая учеными журналами, что именно так выглядели постройки имперской эпохи. С точки зрения Красты, «классический» значило «беломраморный», и спорить с ней было бесполезно. Вальню, однако, был не из тех, кто сдерживает свой энтузиазм.
Сейчас виконт стоял в передней, приветствуя прибывающих гостей. При виде Красты в глазах его вспыхнул веселый и недобрый огонек. Вальню бросил что-то полковнику по-альгарвейски. Лурканио поднял бровь.
— Почему он сказал, что мне не следует ездить с вами наедине по темным проселкам? — поинтересовался он, когда вместе с Крастой направился в гостиную.
— Ну, об этом следовало бы спросить у него, разве нет? — ответила Краста, вскинув голову так резко, что кудряшки разметались.
Стряхнув манто на руки подбежавшему лакею, она обернулась к Лурканио и обнаружила, что фантазия полковника была бедней реальности, если судить по тому, как он следил за каждым ее движением.
На возвышении в дальнем конце зала арфист и двое скрипачей исполняли одну альгарвейскую мелодию за другой. Краста, привычная к более ритмичной валмиерской музыке, недоумевала, как это вообще можно слушать, но Лурканио с улыбкой покачивал головой в такт знакомым песням, как и многие другие альгарвейцы, почтившие Вальню своим присутствием.
Оглянувшись, Краста обратила внимание, что к Вальню явилось немало альгарвейских офицеров и гражданских чиновников. Их было, во всяком случае, больше, чем валмиерцев-мужчин, и почти у каждого на руке висела красавица. Не все девушки — далеко не все — были благородных кровей. Этих Краста знала давно. Остальные… «Приспособленки», — подумала маркиза презрительно.
Были они очень голодные приспособленки, судя по тому, как, подобно саранче, облепили пиршественный стол. Подавали как валмиерские сосиски, отбивные и прочую сытную пищу, так и хрупкие на вид создания альгарвейской изысканной кулинарии. Альгарвейцы — и солдаты, и штатские — кушали с умеренностью. Многие валмиерцы пытались наесться впрок. С едой в Приекуле последние месяцы было плохо.
Альгарвейской кухней, да и любыми новшествами, Краста интересовалась мало. Ее вполне устраивали сосиски с красной капустой. После нескольких рюмок сладкой вишневой наливки все, что говорил Лурканио, начало казаться остроумным. И когда полковник по-свойски обнял маркизу за талию, Краста прильнула к нему, вместо того чтобы выплеснуть ему в лицо остатки наливки.
К этому времени она уже была благодарна Лурканио. Видя, как он обнимает Красту, большинство альгарвейцев в толпе не отваживались лапать, щипать и пошлепывать ее по ягодицам. Большинство, но не все: общество полковника не могло впечатлить пару бригадиров и немалое число гражданских чиновников, правивших оккупированной Валмиерой.
— У вас мужчины всегда себя так ведут? — спросила она у Лурканио, после того как ей пришлось не только прикрикнуть на распустившего руки чиновника, но и наступить наглецу на ногу.
— Как правило, — спокойно ответил полковник. — Но и женщины наши обыкновенно ведут себя схожим образом. Таков обычай нашей державы — не лучше и не хуже здешних, просто своеобычный.
Краста из его тирады поняла только, что все альгарвейки — шлюхи, и едва не сказала об этом вслух, но вовремя осеклась. Она уже усвоила, что оскорблять завоевателей — не лучшая мысль. Кроме того, она не могла не заметить, что в гостиной Вальню собралось немало чистокровных валмиерских шлюх.
Она не переставала озираться, замечая знакомых и обращая внимание на то, что некоторых знатных особ, кого можно было ожидать на приеме, не было. Многие озирались подобным же образом — как валмиерцы, так и альгарвейцы. Тех, кто не пришел, просто не пригласили — скажем, потому, что они зануды? Или они отказались прийти сами, потому что не хотели общаться с альгарвейцами? Разговоры звучали жестко и хрустко, словно корка над тем, о чем лучше не упоминать.
Музыкантов, исполнявших альгарвейские песни, сменил валмиерский оркестрик — гулкие духовые и ударные. В центре зала расчистили площадку, и пары закружились в танце.
— Пойдем? — спросила Краста, дерзко глянув на Лурканио.
— Почему бы нет? — ответил тот.
Оказалось, что полковник отменно танцует и знаком с фигурами местных танцев. Когда он обнимал ее, то не пытался предаться страсти прямо на полу, как Вальню в той ресторации перед альгарвейским вторжением. Впрочем, Краста и не подзадоривала его. Лурканио вел себя так, словно ему нечего доказывать миру — все уже решено. Краста не могла сообразить, раздражает ее это или притягивает. Между танцами она выпила еще несколько рюмок. Это помогло ей решиться. Многие из женщин, пришедших в сопровождении захватчиков, тоже решились. Ничего нового для себя Краста не увидела, но интересного — немало. «Они поняли, кто победил в этой войне», — подумала она. И если бы она не думала так же, разве кружилась бы она в объятьях альгарвейского дворянина?
— Вернемся в вашу усадьбу? — спросил Лурканио в конце концов, склонившись к самому уху маркизы. — Боюсь, возраст и офицерское достоинство не позволят мне прилюдно проявить себя с наилучшей стороны.
Краста выпила уже столько наливки, что не сразу поняла, о чем он толкует, а когда поняла — заколебалась, но ненадолго. Маркиза зашла уже так далеко, что отступить не могла. И не хотела. Она позволила Лурканио взять ее под руку, накинуть на плечи манто и повести к выходу.
Вальню стоял у дверей рука об руку с молодым и красивым альгарвейским офицером. Виконт одарил Красту и Лурканио ослепительной улыбкой.
— Только не делайте ничего такого, что мне бы не понравилось! — крикнул он им вслед.
Сколько могла понять Краста, любовникам давали карт-бланш.
От кучера несло перегаром. Слуга произнес что-то по альгарвейски, и они с Лурканио расхохотались.
— Он мне завидует, — пояснил Лурканио, помогая Красте забраться в коляску, и снова хохотнул. — Полагаю, у него есть на это веская причина.
Когда они вернулись в усадьбу, никого из домашних слуг не было видно. Никто не заметил, как они с Лурканио поднялись в спальню маркизы — или Краста не видела, что кто-то заметил, разницы для нее не существовало.
В спальне, как и на протяжении всего вечера, тон задавал Лурканио. Он решил, что лампа останется гореть. Он раздел Красту — стянул блузку через голову, целуя и лаская по ходу дела ее груди, потом расшнуровал брюки. Маркиза вздохнула — скорей от облегчения, чем от страсти.
Но страсть уже разгоралась в ней, и альгарвеец умел ее раздуть. Очень скоро Краста сама делала все, чтобы возбудить его. Лурканио был, как она обнаружила, обрезан — в отличие от мужчин Валмиеры.
— Обряд возмужания, — пояснил он. — Мне было четырнадцать. — Он примостился между ног Красты. — А сейчас — еще один древний обряд.
Когда обряд был завершен — к полнейшему взаимному удовлетворению, — любовники распростерлись бок о бок. Ладони Лурканио властно блуждали по телу маркизы.
— Вы весьма снисходительны к чужеземному солдату, — промолвил он. — Вы не пожалеете.
Краста редко о чем-либо жалела. Тем более когда сладкая любовная истома еще не растаяла. В эти минуты она могла злиться, отчего волшебство рассеивалось, но жалеть — никогда.
— Скоро вы, альгарвейцы, станете править всем миром, — проговорила она.
Это был ответ и увертка одновременно.
— А вы избрали сторону победителей? — Лурканио расчесал пальцами тонкую поросль внизу ее живота. — Видите? В глубине души вы очень практичная особа. Это хорошо.
Хотя Талсу до сих пор надевал порою форменный мундир и брюки елгаванского солдата, выходя на улицы родной Скрунды, альгарвейские патрульные не обращали на него никакого внимания. Молодой человек был этому только рад. У него осталось не так много одежды, чтобы выбрасывать ее. И он не единственный в Скрунде мог похвалиться остатками военной формы — это относилось почти ко всем солдатам, кого захватчики не озаботились бросить в лагеря для пленных.
Как бывшие его товарищи по оружию, Талсу зарабатывал чем мог — копал котлованы, или подметал дворы, или ворочал мешки с чечевицей. Однажды, перекидав несчетное число мешков с фасолью, кувшинов с оливковым и кунжутным маслом с телег на альгарвейский склад, он принес домой полдюжины мелких сребреников с портретом короля Мезенцио. Когда юноша выложил их на обеденный стол, монетки приятно зазвенели.
— Что у тебя там? — спросил отец.
Плечистый и сутулый Траку походил на уличного громилу, а на жизнь зарабатывал портняжным ремеслом. Зрение его слабело все сильнее; чтобы приглядеться к монеткам, он нагнулся к самой столешнице. Потом прорычал невнятное проклятие и смел сребреники на пол. Кошка принялась гонять блестящие кругляшки.
— Это еще зачем и с какой стати, отец?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 Вино Pensees de Lafleur 2010 АОС 0.75 л в магазине Decanter 
загрузка...


А-П

П-Я