Привезли из сайт https://Wodolei.ru 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Он разделся догола, чтобы мы могли обыскать его одежду. Ну слыханное ли дело?!
— Хадджадж? — спросил Ратарь, и телохранитель кивнул. — Он не безумен — он очень умен и очень талантлив. А если ты начнешь распускать руки, в следующий раз, когда конунг призовет меня, я последую примеру этого зувейзина.
Телохранители были шокированы, но не до такой степени, чтобы прекратить обыск. Когда же они убедились наконец, что ничего смертоносного при Ратаре не имеется, маршалу дозволили пройти в приемную палату. Маршал, как положено, пал перед конунгом ниц, провозгласил многая лета и получил высочайшее соизволение подняться на ноги.
— Чем могу служить вашему величеству? — спросил он — это главный вопрос, когда имеешь дело со Свеммелем. Для того и создан монарх: чтобы ему служили.
— Ты можешь служить нам, — отозвался конунг, — в делах, имеющих касательство к войне с Альгарве.
Ратарь надеялся, что его монарх скажет это, — надеялся и боялся одновременно. Со Свеммелем ничего нельзя было загадывать наперед.
— Я готов исполнить любой приказ, ваше величество, — ответил он.
«А от самых нелепых затей постараюсь вас отговорить, — подумал он. — Если вы мне дадите хоть полшанса — постараюсь. Хоть четверть шанса».
Подобные мысли он тщательно скрывал. Иметь их было опасно. Выказывать — смертельно опасно. Свеммель, взиравший на своего маршала с высоты трона, словно стервятник, чуял подобные мыслишки за милю. Царский гений проявлялся не во всех областях, но там, где он являл себя, соперничать с ним было невозможно. Нынешнего своего поста Ратарь добился не в последнюю очередь несгибаемой верностью.
— Альгарве занята войной на востоке, — промолвил Свеммель. — Король Мезенцио отвернулся от Ункерланта. Самый удобный момент нанести рыжеволосому удар — когда он стоит к тебе спиной.
— Все это чистейшая правда, ваше величество. — Ратарь в полной мере воспользовался редким случаем одновременно сказать правду и польстить конунгу. — Но вспомните, умоляю вас, что, когда мы вернули в лоно державы западный Фортвег, Альгарве тоже воевала на западе. Тогда вы приложили все усилия к тому, чтобы не потревожить войска Мезенцио, а также к тому, чтобы не перейти границ Ункерланта на начало Шестилетней войны.
— Тогда Мезенцио ждал нашего удара, — ответил Свеммель. — Коварный негодяй этот Менезцио. — В устах конунга это была изрядная похвала — или, быть может, признание равного равным. — Но мы удержали нашу руку. Теперь мы убаюкали его. Теперь он думает, что мы не нанесем удара. Он может даже думать — мы надеемся, — что мы опасаемся ударить по Альгарве.
Ратарь опасался ударить по Альгарве. Он и его помощники немало времени потратили, изучая способ, коим альгарвейцы прошли сквозь фортвежскую армию, точно копье сквозь плоть. В уединении собственных мыслей он сравнивал успехи рыжиков с тем, как показала себя ункерлантская армия в боях с зувейзинами. Картина получалась настолько неприглядная, что Ратарь оставил ее при себе. Но если бы сейчас маршал выказал страх, в ту же минуту Свеммель назначил бы себе нового маршала.
Как бы ни тревожили Ратаря сомнительные успехи его армии в Зувейзе, маршал мог обернуть их на пользу стране.
— Ваше величество, вспомните, какова была основная проблема ваших войск в северной кампании, — проговорил он.
— Она, — прорычал конунг, — заключалась в том, что мы не смогли разгромить даже то жалкое охвостье, что выставили против нас чернокожие! Верблюды! — Он скривился так, что сам стал на удивление похож на верблюда. — Мы уверяем тебя, маршал, что твои доклады в отношении верблюдов весьма нас утомили.
— Могу лишь молить ваше величество о прощении. — Ратарь перевел дух. — Зувейзины сопротивлялись более упорно и применяли верблюдов более ловко, нежели мы рассчитывали. Однако не в этом заключалась главная наша трудность.
Конунг вновь склонился вперед, пытаясь вселить в сердце маршала ужас — и ему это удавалось, хотя Ратарь надеялся, что конунг этого не понимает.
— Если ты скажешь, что корень зла кроется в скверном руководстве, маршал, — предупредил Свеммель, — ты сам приговоришь себя.
— Наши военачальники, за исключением Дроктульфа, показали себя достойно, — возразил Ратарь. Дроктульф уже не был генералом; Ратарь полагал, что Дроктульф уже не числился среди живущих. Но маршал не мог позволить себе отвлекаться на мелочи. Он сделал глубокий вдох. — Наша основная проблема, ваше величество, заключалась в том, что мы поторопились с ударом.
— Продолжай, — вымолвил Свеммель тоном законника, выслушивающего вынужденное признание и без того явно виновного негодяя.
— Мы ударили слишком рано, прежде, чем все подразделения заняли свои места, предусмотренные планом, — проговорил Ратарь. Он не стал упоминать, что сделано это было по прямому приказу Свеммеля. — Мы ударили прежде, чем были полностью готовы, и поплатились за это. Если мы поторопимся с ударом в войне с Альгарве, плата будет еще выше.
— Этого можешь не опасаться, — утешил его Свеммель. — Мы знаем, что рыжеволосые — более серьезный противник, нежели зувейзины. Мы дозволяем тебе собрать столько солдат, сколько посчитаешь нужным, лишь бы они готовы были атаковать, когда мы отдадим приказ. Как видишь, мы стремимся быть снисходительны.
Кулак, стиснувший кишки Ратаря, ослабил хватку. Свеммель пребывал в рассудительном — для Свеммеля — расположении духа. Поэтому маршал осмелился продолжить:
— Ваше величество, это лишь половина каравая. А вот вторая половина: я поколебался бы напасть на Альгарве, даже собрав в единый кулак все наши силы. Сейчас — поколебался бы.
Свеммель устремил на него острый палец:
— Ты забыл в пустынях Зувейзы свои ядра, маршал?
— Нет. — Стоять спокойно и говорить уверенно было сложней, чем стоять на передовой под огнем. — Подумайте, ваше величество: сейчас Альгарве повсюду на востоке ведет оборонительные бои как с Елгавой, так и с Валмиерой. Если мы ударим по рыжикам с тыла, у них останутся резервы, чтобы отразить атаку. Но близится весна. Скоро альгарвейцы начнут наступление на своих противников. Для этого им придется бросить в бой все наличные силы. Случится так, как было в Шестилетнюю войны: армия пойдет на армию, не в силах ни прорвать фронт, ни отступить. Вот тогда, ваше величество, тогда мы нанесем удар — смертельный!
Он ждал. Что придет в голову конунгу Свеммелю, предсказать было невозможно. Свеммель был сам себе закон. Конунг решит, а Ратарь повинуется ему… ну если не Ратарь, так кто-то другой.
— А-а… — протянул Свеммель. Но так или иначе, а Ратарь понял, что победа осталась за ним. Темные глаза Свеммеля сверкали; будь они зелеными, как у альгарвейца, конунг напоминал бы сытого кота. — Это действительно тонкий ход, маршал.
Судя по его тону, более высокой похвалы конунг предложить не мог.
Ратарь склонил голову.
— Я служу вашему величеству. Я служу державе.
«И послужу ей еще немного».
— Разумеется. — Свеммель махнул рукой, словно сомнение в этом и не могло возникнуть. Все в Ункерланте служило ему… и он уничтожал без милосердия или предупреждения всякого слугу, кто, на взгляд владыки, имел иные побуждения, чем служить ему. Но сейчас подозрительность конунга угасла, словно прогоревший костер. Он вцепился в предложенную Ратарем наживку. — Да, да и да! Пусть они убивают друг друга десятками тысяч, сотнями тысяч, как это было шесть лет кряду! Но в этот раз альгарвейцам не удастся губить тем же способом ункерлантских солдат, как они делали это в царствие нашего родителя!
— Именно так, ваше величество. — Облегчение свое Ратарь скрывал столь же тщательно, как тревогу.
— Но ты должен пребывать в готовности, — — предупредил конунг Свеммель. — Когда придет час, когда орды Альгарве завязнут на востоке своей страны или на западных окраинах Валмиеры или Елгавы — уж где они там нанесут первый удар, — ты должен быть готов сокрушить гарнизоны, оставленные ими в Фортвеге. Мы отдадим приказ, а ты исполнишь его.
— Служу вашему величеству, — отозвался Ратарь.
Если Свеммель выберет, на взгляд маршала, неверный час, маршал постарается его отговорить. И если ему повезет как сегодня, у него это получится.
Что-то еще пришло Свеммелю в голову.
— Среди твоих планов нападения на Альгарве, маршал, без сомнения, найдется и такой, в котором наши армии наносят удар как через Фортвег, так и через Янину.
— Да, ваше величество. Правду сказать, и не один. — В данном случае Ратарь говорил правду без колебания, хотя и не мог понять, почему это так важно для конунга.
— В таком случае следуй тому из этих планов, который сочтешь наилучшим, — приказал Свеммель и снизошел до объяснения: — Сим покараем мы короля Цавелласа за то, что он позволил Пенде проскользнуть сквозь пальцы, вместо того чтоб выдать его головою по нашему указу.
— Служу вашему величеству, — повторил Ратарь.
Причина, по которой конунг предпочел один план другому, показалась ему не слишком веской, но выбор оставался не за ним, а за Свеммелем. Кроме того, в грядущей войне Янина в любом случае встала бы на сторону Альгарве.
— Любопытно, — пробормотал маршал, — где сейчас Пенда? Король Мезенцио не смог заполучить его — Цавеллас не выдавал его и альгарвейцам, как можно было бы подумать.
— Пенда не в наших руках. Мы приказали выдать его, и это не было сделано. — Конунг Свеммель скрестил руки на груди. — Цавеллас поплатится на свое ослушание!
Ратарь уже заставил один раз Свеммеля прислушаться к голосу разума. Победив в генеральном сражении, он готов был отступить в малом, чтобы не лишиться трофеев большой победы.
— Так точно, ваше величество, — промолвил он.
Вместе с чародеем Боршошом Иштван шел по грязным улочкам Соронга. Обуданец в юбочке из плетеной соломы, дьёндьёшеской форменной рубахе и широкополой соломенной шляпе перестилал свежим тростником крышу дощатого домишки.
Боршош наблюдал за его работой с восторгом.
— Все равно что в другой мир попасть, нет? — пробормотал он.
— Вроде того, — хмыкнул Иштван. — Вы, верно, в добротном каменном доме выросли — шиферная крыша, все такое?
— Само собой, — ответил лозоходец. — Звезды свидетели, в Дьёндьёше человеку нужен дом, который устоит в бою. Никогда не знаешь, в какой час разгорится вражда с кланом из соседней долины или когда в твоем же клане начнется усобица. Этакая хижина, — он ткнул пальцем, — у нас все равно что растопка для костра.
Солдат хохотнул.
— Сущая правда, сударь, не поспоришь. Да вся эта деревня уже не раз горела с тех пор, как мы и проклятые куусамане принялись перебрасываться Обудой. Деревянные дома, крытые тростником, под огнем и ядрами так и полыхают.
Боршош поцокал языком.
— Ну еще бы. Вот только обуданцы ничего не знали о жезлах и ядрах прежде, чем по Ботническому океану стали ходить становые корабли. — На лице его отразилось выражение, столь непривычное для дьёндьёшцев, что Иштван не сразу распознал его, — томление. — Тихая, верно, была жизнь, мирная…
— Уж извиняйте, сударь, только едва ли, — возразил солдат. — Молотили друг друга почем зря: копьями, луками, смешными такими почти-мечами — брали плоскую дубинку и по краям натычут осколков обсидиана. Видел я их. Эдакой штуковиной человека в один удар располовинить можно.
Лозоходец кисло глянул на него.
— Знаешь, ты только что погубил одну из моих иллюзий.
— Простите, сударь, — ответил Иштван: последний бастион рядового. — Ну что бы вы предпочли: свою выдумку или как на самом деле было?
— Вопрос, конечно, интересный… — Боршош задумчиво глянул на него. — Ты, должно быть, влюблен никогда не был?
— Сударь? — недоуменно произнес Иштван.
— Не бери в голову, — отмахнулся чародей. — Если не понимаешь, о чем я, тогда и объяснить не получится, как ни старайся.
Навстречу Иштвану и Боршошу брела по улице парочка обуданцев в таких же соломенных шляпах, что и у чинившего крышу. Мужчина вместе с рубахой из местной грубой шерсти натянул штаны от куусаманского мундира; между штанинами и ремешками сандалий оставалось места на ладонь — туземцы были обычно выше заморышей-куусаман. Женщина к такой же рубахе надела яркую полосатую юбку чуть ниже колен.
Подойдя поближе, оба протянули руки и хором проныли по-дьёндьёшски:
— Деньга-а?
Иштван скорчил страшную рожу.
— Поди козу подои! — прорычал он: на языке Дьёндьёша — далеко не комплимент.
Боршош мог позволить себе тратить капитанский оклад, а не солдатский. Кроме того, он пробыл на Обуде куда меньше своего спутника. Вытащив из кармана пару мелких серебряных монеток, он вручил по одной попрошайкам со словами:
— Держите — и пошли отсюда.
Туземцы осыпали лозоходца похвалами на обуданском, на ломаном дьёндьёшском и даже немного на куусаманском, что доказывало — во время предыдущей оккупации острова они тоже клянчили милостыню, — и продолжали его расхваливать во весь голос. Чародей оглянулся самодовольно, точно бросил тощей дворняге кость с остатками мяса.
— Ну что же вы наделали, сударь?
Иштван закатил глаза. Лозоходцем Боршош был, что говорить, отменным, но разве у него была хоть капля соображения? Солдат только головой покачал. Нет, и чародей это только что показал всему острову.
И действительно, громкие хвалы осчастливленных выманили из домов чуть ли не половину населения Соронга. Мужчины, женщины, дети — все мчались наперерез дьёндьёшцам, протянув руки и вереща: «Деньга-а?», даже если это было единственное слово, знакомое им из наречия оккупантов. Иштван молча исходил злостью. Те двое не из благодарности расхваливали щедрость Боршоша, а ради того, чтобы все их родичи, друзья и соседи узнали: в округе появился придурковатый дьёндьёшец, у которого можно выклянчить монетку.
Боршош еще усугубил свою глупость, раздав пару монет первым добежавшим и только потом, с большим запозданием, понял, что творится. Поначалу он улыбался, потом хмурился, потом скалился зверски и вместо «Держи!» орал поначалу: «Иди отсюда!» — а затем: «Пошел козла трахать!»
Рассасывалась толпа обуданцев куда медленней, чем собралась. Те, кто денег не получил, — то есть большинство — уходили разочарованные и злые, осыпая Боршоша проклятьями на обуданском, дьёндьёшском и куусаманском подобно тому, как первая счастливая пара осыпала его хвалами. «Козлый рог тебе в зад!» — взвизгнула тощенькая туземка, прежде чем благоразумно скрыться за углом.
— Пресветлые звезды! — пробормотал Боршош, когда они с Иштваном выбрались наконец, из толпы, и утер лоб рукавом. — Нескоро я попробую повторить этот фокус.
— Точно, сударь, — серьезно отозвался Иштван. — Если их отправить куда подальше, они не обижаются. Точно нищие у нас дома — привыкли слышать «нет», потому что слышат это куда чаще, чем «да». Но если дашь одному хоть грош, то не отстанут, покуда не выклянчат остальное.
Боршоша до сих пор трясло.
— Дома нищие — это все больше увечные или шлюхи, слишком старые и потасканные, чтобы продавать себя и дальше. А это были торговцы, ремесленники, их родня: люди, способные прожить безбедно. Зачем им позорить себя ради серебряной монетки, когда они и так не голодают?
Иштван пожал плечами.
— Кто их знает, этих иноземцев? Они всего лишь чужаки. Но вот что я вам скажу, сударь: первый обуданец, наделенный воинской гордостью или хотя бы чем-то похожим, которого я встречу, будет первым.
— Это я и сам видел, хотя и не так приметно, как сегодня, — ответил лозоходец задумчиво. — Да и с чего бы иметь здешним жителям воинскую гордость? Против нас, против даже куусаман — какие они воины? Им не устоять против жезлов, ядер и боевых драконов с копьями, луками и зубчатыми дубинами. Неудивительно, что они лишились стыда.
— Надо же, как выходит… — пробормотал Иштван скорее себе под нос, чем в ответ чародею. Стоило ему увериться, что его командир — полный олух, как лозоходец выдавал идею, над которой солдат потом ломал голову несколько дней.
— Так во многих краях случалось, — продолжал Боршош. — Жители Дерлавая — да и лагоанцы с ними, и куусамане проклятые — слишком много знают о чародействе, чтобы кто-то другой смог противостоять им. Слишком много мы знаем и о механике, хотя она стоит меньшего. Было несколько поколений назад одно племя на острове в Великом северном море, где все мужчины покончили с собой, потому что елгаванцы — кажется, то были елгаванцы — били их в каждом бою. Поняли, что не могут победить, и не могли больше терпеть поражений…
— Это, по крайней мере, был отважно, — промолвил Иштван. — А обуданцы лебезят и шарахаются.
— Не так все просто, — отозвался лозоходец. — Обуданцы остаются на свете, чтобы и дальше лебезить и шарахаться. А когда те островитяне покончили с собой, они убили свое племя. Иной народ взял их женщин. Иной народ захватил их земли. Иной народ присвоил их владения. Имя их умерло и не возродится.
— Оно живо! — возразил Иштван. — Оно живо даже в памяти их врагов! Если не так, сударь, то откуда вам известна их история?
— Я в некотором роде ученый, — признался Боршош. — Мое ремесло — узнавать подобные странные случаи. Елгаванцы записали историю того племени, а кто-то счел ее достаточно интересной, чтобы перевести на наш язык, чтобы такие, как я, смогли прочесть о ней. Сомневаюсь, чтобы потомки того племени, если они еще существуют, имели о ней хоть малейшее понятие. Такого ответа будет достаточно?
— Вполне, — согласился Иштван. — Если мои праправнуки забудут о подвигах Дьёндьёша в этой войне, стоит ли нам ее вообще вести?
— Вот именно, — заключил Боршош и оглянулся. — Теперь, когда мы избавились наконец от этой своры проклятых попрошаек, — где там была лавка, о которой ты говорил?
— За этим углом, сударь, — ответил Иштван, — и дальше примерно на полдороге до леска. — Когда они свернули за угол, он указал пальцем: — Вон тот домишко, с которого зеленая краска облезает.
Боршош кивнул.
— Вижу.
Обогнав Иштвана, он распахнул дверь и остановился на пороге, ожидая, что солдат присоединится к нему, а когда тот остался на улице, приподнял недоуменно бровь.
— Заходи со мной!
— Не стоит, сударь, — пробормотал Иштван. — Вы идите, покупайте, а я вас тут подожду…
— Серебришка не хватает? — спросил чародей. — Не волнуйся. Ты был мне доброй подмогой с того дня, как меня прислали на остров. Если желаешь, я и тебе куплю.
Иштван поклонился.
— Вы очень добры, сударь, — ответил он вполне искренне — обычный офицер, даже сержант, не выступил бы с предложением столь щедрым. — Но не стоит. Мне такую штуку и отсылать-то некому. Да и… — Он прокашлялся. — Если бы и прислал, в нашей долине долго еще кости перемывали бы новомодным городским штучкам.
Боршош пожал плечами.
— Так меньше поводов для клановых войн. Не знаю, как этого не понимают в горных долинах, когда даже обуданцам понятно. — Иштван только плечами пожал. Чародей — тоже. — Ладно, воля твоя.
Он нырнул в лавку. Проходившая мимо старушка попросила у солдата денег. Иштван посмотрел на нее, как на пустое место. Туземка поковыляла дальше по узкому переулку. Она не ругалась — все равно никому еще не удавалось выклянчить у этого парня хоть медяк.
Вскоре Боршош вышел, сжимая в руках нечто вроде длинной и толстой сардельки, обтянутой глянцевой кожей.
— Неплохо сторговались, — полным счастья голосом поведал он. — Следующим же транспортом отправлю жене. Пускай лучше Дьердьели пользует эту штуку и вспоминает обо мне, чем ищет другого мужчину, а с ним неприятностей на мою голову, а?
— Как вам будет угодно, сударь, — ответил Иштван.
Боршош расхохотался. Иштван — тоже, когда сообразил, что именно ляпнул. В конце концов, игрушку чародей покупал не ради того, чтобы себе угодить… а чтобы себя успокоить.
Дождь лил стеной. Гаривальду бы радоваться, что не снег, — Аннора так была в восторге. Теперь, когда морозы кончились, она могла выгнать скотину из дома в хлев и работы у нее становилось куда как меньше.
А вот Гаривальд о себе не мог сказать того же. Как только земля оттает, начнется пахота и сев. Весна была для него самым тяжелым временем года. Кроме того, вскоре дороги просохнут, и по ним смогут проехать инспекторы. Прибытия их крестьянин ожидал с тем же восторгом, что и налета саранчи.
Гаривальд натянул поношенные сапоги.
— Куда собрался? — резко поинтересовалась Аннора.
— Пойду дам свиньям помоев, — ответил он. — Чем скорей наберут жирку, тем скорей сможем их зарезать. И кроме того, — он хорошо знал жену, — разве ты не хотела, чтобы я поменьше путался у тебя под ногами?
— Смотря как, — ответила Аннора. — Когда ты напиваешься дома, то просто валишься с ног. А если напиваешься в корчме, то непременно ввяжешься в драку. А мне твою рубаху то зашивать, то застирывать!
— Я разве что-нибудь про корчму говорил? — обиделся Гаривальд. — Я сказал: пойду свиней кормить. Вот и все.
Аннора не ответила вслух, но взгляд, которым она одарила мужа, был весьма красноречив. Уши Гаривальда заалели. Жена его тоже хорошо знала.
Выбравшись из дома, Гаривальд ощутил себя беглым каторжанином. Перебравшись вброд через грязную лужу, он вывалил перед свиньями полное ведро очистков от репы и прочих вкусностей в том же роде. Свиньи были в восторге. Если бы им бросили гнилую солому, они и ее, наверное, сожрали бы с удовольствием.
Поставив ведро на крыльце, Гаривальд решил было зайти в дом — и тут же раздумал. На улице ему приходилось сносить всего лишь стылый дождь и грязь под ногами: какая мелочь в сравнении с жениным острым язычком.
И он не единственный остался на улице, невзирая на непогоду.
— Раз уж я здесь, — пробормотал Гаривальд себе под нос, — можно и пройтись, поздороваться. Так оно эффективней.
Он посмеялся. В деревне вроде Зоссена, куда инспекторы заглядывали редко, ункерлантцы могли посмеиваться над любимым словечком конунга Свеммеля… если никто не слышал.
Дождь барабанил по шапке, по суконной накидке. Грязь — густая и липкая, еще глубже, чем по осени, — пыталась засосать и проглотить сапоги. Каждый шаг требовал усилия. Гаривальд поглядывал, чтобы жидкая грязь не затекла за голенище — такое случалось чуть не каждый год, но обычно ближе к концу распутицы.
Когда первым же, кого увидал Гаривальд за завесой дождя, оказался староста Ваддо, крестьянин пожалел, что не пошел все-таки домой. И Ваддо его приметил. Это значило, что Гаривальду остается или пройти мимо — что было бы грубо, или подойти и заговорить — что было противно. С охотой или нет, а Гаривальд двинулся к нему. Ваддо был, ко всем прочим недостаткам, злопамятен.
— Доброго тебе дня, Гаривальд, — промолвил староста голосом настолько елейным и ласковым, словно с инспектором разговаривал.
— И тебе того же, — ответил Гаривальд.
Изображать радость ему пришлось не столь мучительно, как он подумал было. Чем ближе он подходил, тем яснее видел сквозь дождь, как тяжело старосте пробираться по грязи. После того как Ваддо сломал лодыжку, ему приходилось ковылять с палкой, но по весенней распутице от палки было немного проку: вместо того чтобы помогать хозяину, она только глубже уходила в землю.
— Чтобы наступающий год был благосклонен к тебе и твоей семье, — продолжал Ваддо. — Чтобы урожай твой был богат…
«Чтобы ты заткнулся и оставил меня в покое», — подумал Гаривальд, а вслух ответил:
— И тебе того же желаю.
Это была совершеннейшая правда — или почти правда. Все, что могло навредить полю старосты, будь то саранча, гниль или непогода, скорей всего затронет и урожаи остальных жителей деревни, не исключая самого Гаривальда.
Ваддо склонил голову, отчего дождевая вода потекла с полей шляпы не на спину, а вперед, на глаза.
— Ты всегда был вежлив, Гаривальд, — заметил он.
«Это потому что ты не знаешь, о чем я говорю за твоей спиной». Но Гаривальд всегда осторожно выбирал, с кем и о чем говорить за спиной старосты. Некоторые в деревне были инспекторами Ваддо так же, как люди в сланцево-сером служили конунгу. Очевидно, осторожность не подвела Гаривальда — старосте никто не донес.
— Благодарю, — промолвил он, стараясь не отстать от Ваддо в лицемерии.
Получилось: физиономия старосты под широкими полями шляпы просветлела.
— Да, — заметил он, — благодаря таким людям, как ты, наш Зоссен выбивается в люди!
— А? — вежливо поинтересовался Гаривальд, пытаясь скрыть тревогу.
Деревня его устраивала какая есть, спасибо большое!
— В люди! — повторил староста и — чудо из чудес — подмигнул Гаривальду.
— Может быть — всего лишь может быть, имей в виду! — найдется способ поставить в Зоссене хрустальный шар. А если мы принесем в деревню кристалл, это будет все равно что привести весь мир в нашу деревню!
В восторге он раскинул руки, не сбрасывая плаща, как бы пытаясь показать, что будет это просто замечательно.
В чем Гаривальд сомневался всей душою. Не так давно они с Аннорой порешили, что без кристалла в Зоссене куда как лучше. Менять свое мнение он не видел причины. Будучи ункерлантским крестьянином, подобным большинству ункерлантских крестьян, он вообще редко видел причину менять свое мнение о чем бы то ни было.
— Это как? — поинтересовался он, ничем своих мыслей не выдавая. — Силовых родников поблизости нет. Становых жил тоже не находится. Что же до волшбы… до волшбы нам как до небес, вот что я скажу.
— Ну разве не жалость? — искренне посетовал Ваддо.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 Вино Van Volxem Saar Riesling 2014 0.75 л в магазине Decanter 
загрузка...


А-П

П-Я