https://wodolei.ru/catalog/leyki_shlangi_dushi/verhni-dush/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Как это будет по-альгарвейски?
— Не знаю и знать не хочу, — ответил Сеолнот. — Не самый полезный язык в нашем ремесле, так-то вот.
Агмунд злобно глянул на него. Если учитель волшебных наук и заметил это, то не откликнулся никак. Эалстан хихикнул — осторожно, про себя.
Постучав камушками друг о друга, Сеонлонт начал читать заклинание — на классическом каунианском, отчего Агмунд молча заскрипел зубами. Указывая на оскорбительную надпись, чародей выкликнул повелительно какое-то слово. Буквы вспыхнули ярким пламенем. Эалстан решил, что сейчас они пропадут, но надпись продолжала полыхать самым настоящим огнем. Доску заволокли клубы дыма — похоже было, что занялась стена.
Сеолнот вскрикнул снова — теперь от ужаса. Агмунд — от гнева.
— Олух ты безрукий! — взревел он.
— Ничуть, — педантично поправил его Сеолнот. — Под первым заклятьем таилось второе и пробудилось, когда первое было снято!
Они могли бы спорить еще долго, но тут Сидрок заорал: «Пожар!» и вылетел из класса, сняв тем самым заклятье иного рода. Остальные ученики и двое преподавателей устремились за ним под хоровые вопли: «Пожар!» и «Бежим!» Эалстану пришло в голову, что альгарвейские глаголы несовершенного вида еще долго не будут его мучить.
Глава 14
Инспекторов Гаривальд ненавидел из принципа. Всякий ункерлантский крестьянин ненавидел инспекторов — из принципа. В сказках, восходивших еще к тем стародавним временам, когда герцогство Грельц было самоуправной державой, главными злодеями выступали уже неизменно инспекторы. Если и ходила в народе такая сказка, где инспектор выступал героем, Гаривальд ее никогда не слышал. С его точки зрения, инспекторы были всего лишь разбойниками на службе конунга Свеммеля.
А двоих инспекторов, явившихся в Зоссен, чтобы установить в доме у Ваддо хрустальный шар, он ненавидел в особенности. Для начала ему вовсе не улыбалось, чтоб староста начал получать распоряжения прямиком из Котбуса. И сверх того, свиньи они были, а не инспекторы! Жрали и пили они за троих каждый, и все за счет деревенских. На баб глядели похотливо, девок лапали.
— Хуже альгарвейцев, — бросила в сердцах Аннора после того, как один из инспекторов крикнул ей что-то похабное, когда жена Гаривальда возвращалась от подруги домой. Ункерлантцы пребывали в твердом убеждении, что Альгарве есть средоточие всех пороков.
— Тронут тебя — убью, — прорычал Гаривальд.
Жена глянула на него испуганно.
— Если в деревне инспектора убьют — не стоять больше той деревне, — предупредила она.
Это была не легенда — это был закон и святая истина. Иные конунги в долгой истории Ункерланта проявляли порою милосердие к ослушникам, но только не Свеммель.
— Так им и надо, — буркнул Гаривальд, благодарный втайне, что Аннора напомнила ему о законе. Это давало ему повод отступиться, не выказав себя трусом.
— Лучше бы они просто уехали, — проговорила Аннора.
— Всем было бы лучше, — отозвался Гаривальд. — Даже Ваддо было бы лучше, если б они уехали. Так ведь не уедут. Со дня на день начнем строить сарай для заключенных, а то как бы не разбежались, пока ублюдкам глотки не перережут, чтобы запустить хрусталик.
— Вот тебе еще одна беда, — заметила его жена. — А если эти разбойники, или убийцы, или кто они там, вырвутся все же да начнут у нас разбойничать да безобразить? Станут нас инспекторы защищать? Вряд ли!
— Я об этом самом у Ваддо позавчера спрашивал, — ответил Гаривальд. — Так тот сказал: дескать, на такой случай к нам еще двое стражников приедут.
— О… — Аннора помолчала. — Ну так-то лучше.
— Какое там! — взорвался Гаривальд. — Хрусталик нас с Котбусом свяжет, стражники круглый год над душой стоять будут… Мы и раньше-то продохнуть не могли, а сейчас и вовсе света белого не взвидим!
Аннора нашла, какой вопрос задать.
— И что нам делать?
— А ничего, — огрызнулся Гаривальд. — Ничего тут не поделаешь. Все, что мы могли поделать с распоряжениями из столицы, — сделать вид, что они потерялись по дороге. А теперь и это не поможет.
Пару дней спустя он оказался в числе тех, кого инспекторы согнали строить амбар для приговоренных, чья жизненная сила будет питать хрустальный шар. Пахать ему было некогда. Работать на огороде или обиходить скотину — тоже. Инспекторам на это было наплевать.
— Дело должно быть сделано, и ко времени, — бросил один из них. — Так будет эффективно.
— Эффективно, — согласился Гаривальд.
Стоило прозвучать этому волшебному слову, как с ним непременно соглашались. С теми, кто согласиться не мог, приключались всякие неприятности.
Гаривальд трудился изо всех сил, пилил и колотил, словно одержимый демонами. Остальные крестьяне, попавшие на общественную стройку, не отставали. Чем быстрей будет возведен сарай, тем скорей они смогут заняться тем, что отлагательства действительно не терпит, — работой, которая будет кормить их на протяжении долгой зимы.
Помотав на протяжении нескольких часов душу рабочим бестолковыми советами, инспектора ушли — пропустить по чарке, и не на пустой желудок, следовало понимать. Ничего другого Гаривальд и не ожидал — поскольку своей провизии инспекторы не привезли, припасы жителей деревни они потребляли свободно.
— Вот что было бы по-настоящему эффективно, — заметил он, — так это поселить зэков дома у Ваддо. Раз ему так хочется иметь хрусталик, вот пусть и расплачивается.
— Ага, — согласился другой крестьянин по имени Дагульф, чье лицо было украшено заметным шрамом. Он покосился в сторону дома старосты, выделявшегося из общего ряда зоссенских изб, и сплюнул. — Его и не стеснишь. Он ведь пристроил себе этот клятый чердак? Вот пусть там и держит своих зэков, там им и глотки над хрусталиком режет.
— Вот это была бы эффективность, — вздохнул кто-то еще.
— И кто первым предложит это старосте? — поинтересовался Гаривальд. Не вызвался никто. Другого крестьянин и не ждал. — Да он взревет, как холощеный хряк, если у кого-то дерзости хватит ему эдакое сказануть. Это же все для его семьи место, вы разве не знали?
— Можно подумать, кому-то надо столько места, — буркнул Дагульф и снова сплюнул.
Ворчали, жаловались и призывали проклятия на головы Ваддо и столичных инспекторов все, кому пришлось работать на стройке. Но все так тихо, что за пять шагов уже никто не услышал бы. А по тому, как усердно трудились жители деревни, никто не догадался бы, какие чувства они испытывают на самом деле.
Пожаловаться на скорость, с какой росли стены, не могли даже столичные инспекторы.
— Ну вот видите? — заявил один из них, когда сарай был готов за два дня до назначенного срока. — Можете ведь эффективно работать, когда хотите.
Ни Гаривальд, ни его товарищи по несчастью не сочли нужным рассеять их невежество. Анноре в эти дни приходилось трудиться за себя и за мужа. Работа должна быть выполнена, а кто ее делает — не столь уж важно. Это тоже было эффективно — в понимании ункерлантских крестьян.
Построенный в такой спешке сарай простоял пустым добрых три недели. Всякий раз, проходя мимо, Гаривальд подавлял смешок. Это была эффективность в понимании слуг конунга: вначале поторопиться ради пустой спешки, а потом бесконечно дожидаться следующего этапа работ.
Наконец на дороге с ярмарки показалась колонна стражников. Чтобы защитить деревню от четверых изможденных зэков в гремящих на каждом шагу кандалах, требовалась, по всей видимости, добрая дюжина охранников. Половина тут же отправилась обратно, на ярмарку, а остальные собрались поселиться в Зоссене надолго. После первой же трапезы жителям деревни стало ясно, что новые пришельцы еще прожорливей инспекторов.
— Теперь осталось привезти сюда кристалл и чародея, чтобы провести жертвоприношение и наложить чары, и вы будете связаны с большим миром, — провозгласил один из инспекторов с пьяноватым пафосом. — Это ли не достижение?!
Гаривальд вполне обошелся бы без таких достижений, однако инспекторы давно дали понять жителям деревни, что мнение любого зоссенца для них значит меньше, чем ничего. Поэтому крестьянин промолчал.
А вот злая на язык старуха Уоте удержаться не смогла:
— Так что это выходит, у вас и хрусталика при себе нет?
— Нет, конечно, — возмутился инспектор. — Мы что, на чародеев похожи?
Уоте закатила глаза.
— И это называется эффективность? — поинтересовалась она — не иначе как спьяну, потому что на трезвую голову таких вопросов не задают.
Оба инспектора и все шестеро стражников разом уставились на нее. На деревенскую площадь опустилась тишина.
— Эффективно то, на что укажем мы, корова ты старая! — рявкнул тот инспектор, что заговорил первым.
— Это я-то корова? — огрызнулась Уоте. — Это вы тут как свиньи в канаве!
Испуганное молчание стало оглушительным.
— Придержи язык, бабка, пока тебе его не обкорнали. Хочешь, чтобы конунг Свеммель узнал твое имя, когда сюда прибудет кристалл?
Инспектор ухмыльнулся — жадной улыбкой доносчика. Гаривальд недолюбливал старую Уоте — даже трезвая она любому могла плешь проесть. Но она была из его деревни. Глумливое торжество в голосе инспектора — горожанина, слуги конунга — заставляло крестьянина ощущать себя скотиной, а не человеком.
Лицо Уоте смялось, словно клочок бумаги. Она бочком ускользнула с площади и несколько дней отсиживалась после того случая дома. Гаривальд подозревал, что это ей не поможет — разве что хрустальный шар задержится в пути настолько, что кто-то другой из его односельчан успеет навлечь на себя инспекторский гнев.
Когда кристалл все же привезли — случилось это неделю спустя, — с ним прибыл еще один наряд стражи. Обычно в Зоссен столько чужаков не заглядывало за год. Вместе со стражниками приехал чародей. Красный нос, румяные щеки и налитые кровью глазки выдавали в нем большого любителя выпить. Манера прихлебывать из фляжки на поясе — тоже. Аннора смотрела на него с презрением.
— Нам прислали не чародея, а пьянь подзаборную.
— Может, мы большего и не заслужили, — ответил Гаривальд, пожав плечами. — Чтобы принести жертву, великой волшбы не надо.
Как выбирали, кого из заключенных принести в жертву первым, он так и не выяснил. Сам он, как мог, делал вид, что ни зэков, ни охраны, ни чародея в деревне нет. Некоторые зоссенцы пытались сдружиться с обреченными, носили в сарай добрую еду вместо помоев, на которых только и можно дотянуть до дня казни. Гаривальд полагал, что толку в этом нет; скорей всего, стражники сами слопают и мясо, и варенье, чем кормить заключенных.
Охранники растянули первого заключенного между колышками, вбитыми посреди деревенской площади.
— Я ничего не сделал, — бормотал тот снова и снова, — я правда ничего не сделал…
На слабые его протесты никто не обращал внимания. Гаривальд, как и многие его односельчане, наблюдал за происходящим жадно. В Зоссене давно уже никого не приносили в жертву. А все необычное — интересно.
Появился чародей. На ходу его шатало. Уложив хрустальный шар на грудь приговоренному, он снял с пояса атейм. Гаривальд побоялся бы в таком состоянии хвататься за нож — по пьяному делу можно себе палец отхватить.
— Да я правда…
Последние слова обреченного захлебнулись приглушенным бульканьем. Хлынула кровь, словно из зарезанной свиньи. Чародей, икая, принялся читать заклятье. Гаривальд испугался, что с пьяных глаз он перепутает что-нибудь, но нет: залитый кровью хрустальный шар начал светиться.
Один из инспекторов поднял каменный шар и отнес к кадке с водой, чтобы смыть кровь. Другой указал на еще дергавшееся тело преступника.
— Зарыть эту падаль, — велел он и ткнул пальцем в стоявших поблизости: — Да, ты, ты, ты и ты!
Вторым «ты» оказался Гаривальд. Когда он, поднатужившись, выдернул из земли обвязанный веревкой колышек, за его спиной инспектор с кристаллом довольно провозгласил:
— Котбус на связи!
Гаривальд доволен не был. Но это ничего не меняло. Крестьянин ухватил мертцеца за ногу и поволок прочь.
Леудаст шагал по западному бережку ручья, служившего в здешних краях границей между той частью Фортвега, что оккупировал Ункерлант, и той, которую заняла Альгарве. По другую сторону речушки двигался навстречу им альгарвейский патруль на единорогах.
Один из альгарвейцев помахал им. Леудаст, не зная, стоит ли откликаться, покосился на сержанта Магнульфа, и только когда тот поднял руку, повторил его жест. Рыжики остановили своих скакунов. Шкуры единорогов были покрыты бурыми и зелеными пятнами. Ункерлантские кавалеристы поступали так же, и фортвежские — когда у Фортвега еще оставалась кавалерия. Так животных труднее было увидеть и спалить. Вот только красоты им это не прибавляло.
— Привет, люди Свеммеля, — крикнул один альгарвеец не то на фортвежском, не то на ункерлантском. — Вы меня понимать?
Леудаст снова покосился на Магнульфа. Пускай сам он был капрал, но ветеран-то дослужился до сержанта. Между Ункерлантом и Альгарве сохранялся мир. Но две державы воевали прежде не раз, и война скоро может начаться снова. Во всяком случае, на эту мысль наводили Леудаста постоянные учения последних недель. Что, если войсковой инспектор разузнает, что они имели с врагом… сношения?
— Вы меня понимать? — повторил альгарвеец, не дождавшись ответа.
Магнульфа, должно быть, волновало то же, что и Леудаста. С другой стороны, что, если альгарвейцы по случайности скажут нечто важное, о чем непременно следует доложить начальству?
— Понимаю, что ж, — промолвил наконец сержант. — Чего надобно?
— Горящий вода есть? — спросил кавалерист и, запрокинув голову, приложил к губам кулак, будто флягу.
— Он про самогон толкует, сержант, — прошептал Леудаст.
— Сам знаю, — нетерпеливо отмахнулся Магнульф и повысил голос: — А что, если есть?
— Хотить пробовать? — Альгарвеец хлопнул себя ладонью по лбу. — Нет, хотить торговать ?
— А что у вас есть? — поинтересовался Магнульф и вполголоса добавил, обращаясь к товарищам: — Если они хотят получить от нас выпивку, значит, им есть чего предложить.
— Ага, — согласился Леудаст, только что подумавший о том же. Он бы предпочел выпить все спиртное сам.
Разговорчивый альгарвеец на другом берегу поднял повыше что-то блеснувшее на жарком северном солнышке. Прищурившись, Леудаст понял, что это кинжал.
— Красивый нож, — пояснил рыжик — очевидно, сказать на понятном ункерлантцам языке слово «кинжал» он не мог. — Отнять у фортвеги на война. Много есть.
Магнульф потер подбородок.
— На дорогие кинжалы можно выменять куда больше выпивки, чем мы отдадим за них альгарвейцам, — заметил он.
Товарищи его вразнобой закивали.
— Ладно! — гаркнул сержант. — Переходите к нам! Посмотрим, что получится!
Он махнул рукой, приглашая альгарвейцев на западный берег.
— Мир между нам? — переспросил рыжик.
— Да, между нами — мир, — согласился Магнульф.
Альгарвейцы направили своих единорогов в воду.
— Мир, покуда они его не нарушат, — наставлял сержант своих подчиненных. — И держите языки за зубами, а то инспекторы вам их с корнем выдерут.
Леудаста передернуло — он знал, что Магнульф не преувеличивает и не шутит.
Речка была настолько мелкой, что единорогам пришлось проплыть не больше двух шагов на самой стремнине. Скакуны выбирались на западный берег, брызгая водой и фыркая, прекрасные, невзирая на пятна краски на белых шкурах. Окованные железом копыта казались острыми, как мечи. Часть альгарвейцев спешилась, некоторые остались в седлах, бдительно озираясь. Ветераны, понятное дело. Леудаст, сам ветеран, тоже не поверил бы противнику на слово.
— Посмотрим на ваши кинжалы поближе, — сказал Магнульф.
— Посмотрим на ваши… — Альгарвеец снова приложил кулак к губам.
Магнульф кивнул своим бойцам. Леудаст скинул с плеча вещмешок, развязал и вытащил флягу с самогоном, без удивления отметив, что такая же посудинка прячется среди вещей каждого из его товарищей. По уставу, конечно, ничего такого солдатам не полагалось, но разделить ункерлантцев и выпивку было все равно что разделить в яичнице ветчину и яйца.
Леудаст протянул свою флягу ближайшему альгарвейцу. Тот был на добрую ладонь выше ункерлантца и почти настолько же уже в плечах. Капрал никогда еще не видел вблизи уроженцев державы Мезенцио и теперь с любопытством разглядывал кавалериста. Тот выдернул пробку из фляги, понюхал, присвистнул с уважением и сделал, пошатываясь, пару шагов, как бы захмелев от одного запаха. Леудаст рассмеялся. Может, не так и страшны эти альгарвейцы, как про них рассказывают?
Кавалерист заткнул флягу, взвесил ее в руке, потряс, пытаясь определить, сколько же в ней самогона, потом снял с пояса два кинжала. Указал вначале на один, потом на флягу, потом на другой и снова на флягу. Леудаст понял — ему предлагают взять в обмен один нож или другой, но не оба вместе.
Он пригляделся к кинжалам. У одного клинок был подлиннее на два пальца или около того. У того, что покороче, рукоять украшали вроде бы самоцветы: красные, синие, зеленые. Если и вправду каменья, то стоят они очень дорого… но если кинжал дорогого стоит, рыжик не стал бы его менять на флягу самогона. Рукоять второго была из какого-то темного до блеска отполированного дерева с эмалевой вставкой — белый олень Фортвега на синем фоне.
— Этот хочу, — заявил Леудаст и взял менее броский кинжал.
При этот он внимательно смотрел на альгарвейца. Рыжик старательно, но недостаточно успешно попытался скрыть изумление и разочарование. Капрал не улыбнулся — губами, во всяком случае, — но на душе у него потеплело. Он передал альгарвейцу флягу самогона. Кавалерист в юбке повеселел, но ненамного.
Леудаст оглянулся: как идет торговля у его товарищей. Двое или трое выбрали кинжалы с пестрыми камушками. Этих парней капрал уже корил про себя за жадность. Сейчас он только ухмыльнулся. Жадность приведет их к тому, чего обычно заслуживают жлобы. У капрала не оставалось сомнений в том, что он справился лучше.
А вот сержанта Магнульфа надуть было не так легко. Он с тем альгарвейцем, что владел немного не то фортвежским, не то ункерлантским, все еще торговались. Наконец рыжик воздел руки к небесам.
— Ладно! Ладно! Ты победить! — воскликнул он и отдал сержанту не только очень дорогой, на взгляд Леудаста, кинжал, но и пару альгарвейских серебряных монеток, и со злостью вырвал флягу из рук сержанта.
— Не хочешь, могу твое барахло вернуть, — предложил Магнульф.
— Я хотеть! — искренне возмутился альгарвеец и потешно прижал флягу к груди, словно красавицу с пышными формами. Потом, расслабившись немного, спросил: — Мы воевать с вы, ункерланты?
Прежде чем Леудаст успел прокашляться или как-то иначе намекнуть Магнульфу, что вопрос-то с двойным дном, сержант продемонстрировал, что и сам не промах.
— Откуда мне знать? — ответил он, пожав плечами. — Разве я генерал? Надеюсь, что нет, — это все, что могу сказать. Всякий, кто видел войну, не захочет новой.
— Твой правда, — согласился альгарвеец и, обернувшись, бросил что-то своим людям на родном языке.
Они взлетели в седла с легкостью, выдававшей в них опытных бойцов. В настоящем сражении, впрочем, кавалерия на единорогах будет нести страшные потери, прежде чем начнется сабельная рубка.
Переправившись обратно на восточный берег, альгарвейцы двинулись прочь, продолжая обходить границу. Тот, что мог кое-как объясниться с ункерлантцами, помахал на прощание, и сержант Магнульф махнул ему в ответ. Затем альгарвейцы скрылись из виду в подлеске.
— Неплохо, — высказал Магнульф мнение всего отряда. — Совсем неплохо. А раз кинжалы это фортвежские, никто и не узнает, что мы торговали с альгарвейцами.
— А что будет, если все же проведает кто? — спросил один из солдат.
— Не знаю, — ответил сержант. — Но по мне, так выяснять это на своей шкуре будет не очень эффективно.
Спорить никто не стал.
Однако когда они одолели с полмили, Леудаст, догнав Магнульфа, спросил вполголоса:
— Сержант, может, нам и стоит кому-нибудь намекнуть, что мы болтали с рыжиками? Тот альгарвеец — он ведь за нами шпионил, провалиться мне на этом месте, если не так! Может, нашим командирам стоит знать, что альгарвейцы опасаются нашего нападения?
Магнульф окинул его пристальным взглядом.
— Я-то думал, что ты солдат башковитый. Ты горы прошел и вышел живой. Ты пустыню прошел и нашивку заработал. А теперь сам же хер в мясокрутку сунуть решил? Может, лучше его сразу новым ножиком оттяпаешь?
Уши Леудаста заалели. Но одним из качеств, благодаря которым солдат пережил столько сражений, было его упрямство. Поэтому он продолжил:
— Тебе не кажется, что наши командиры могут и простить нас за братание с альгарвейцами, когда узнают, что мы услыхали?
— Может быть. Строевые офицеры — так точно, — ответил Магнульф. — Да только это дело для разведки, а значит, пойдет оно через инспекторов. Мы ведь не сможем объяснить им, откуда узнали это, не выдав, что нарушили устав, так? А когда ты последний раз слышал, чтобы инспекторы спускали кому-нибудь нарушение устава?
— Не было такого, — признался Леудаст, — но…
— Какое там «но»! — решительно перебил его Магнульф. — Да с чего ты взял к тому же, что расскажешь инспекторам что-то новенькое? Если уже простые солдаты спрашивают у таких же простых солдат, что дальше случится, тебе не кажется, что прознатчики с обеих сторон тоже не даром хлеб едят?
— А-а… — протянул Леудаст. Мысль показалась ему разумной. — Наверное, вы правы, сержант. Так оно эффективней будет.
— Само собой. Ну так что, мой благороднейший и великолепнейший капрал, — желчному выражению на физиономии Магнульфа позавидовал бы зувейзинский верблюд, — дозволишь ли держать язык за зубами?
— Так точно, сержант, — отозвался Леудаст, и Магнульф изобразил немыслимое облегчение. — А как вы думаете, — продолжал капрал, — будем мы воевать с альгарвейцами?
Это был не просто иной вопрос — это был вопрос иного плана. Магнульф сделал несколько шагов молча и только затем проговорил:
— А как ты думаешь, стали бы нас гонять на учения по борьбе с бегемотами, если бы мы не ожидали войны? Наши генералы не всегда действуют настолько эффективно, как хотелось бы, но они не полные олухи.
Леудаст кивнул. Это тоже было разумно — слишком, на его вкус, разумно.
— Как вам кажется, — спросил он, — они нам врежут или мы на них первые полезем?
Магнульф расхохотался.
— Да ты сам скажи, когда это конунг Свеммель кого-нибудь дожидался?
— А-а… — снова протянул Леудаст, глядя через речушку на занятые Альгарве фортвежские земли. Издалека они ничем не отличались от фортвежских земель, захваченных Ункерлантом. Леудаста терзало предчувствие, что он очень скоро увидит те края вблизи.
С той поры, как альгарвейцы захватили городок, Ванаи выходила на улицы Ойнгестуна без всякого удовольствия. (Она и до начала войны не любила выбираться из дому, но об этом девушка предпочитала не думать.) Но когда майор Спинелло взялся обхаживать ее деда, всякое путешествие по улицам городка становилось невыносимым испытанием.
До начала войны, прежде чем альгарвейский майор-антиквар начал посещать дом Бривибаса, ойнгестунские кауниане относились к девушке хорошо, хоть фортвежцы и глумились над ее древней кровью и глазели на обтянутый штанами зад. Фортвежцы глумились и глазели по-прежнему. Их примеру следовали альгарвейцы из малочисленного гарнизона. С этим Ванаи могла жить — помогала привычка.
Но теперь ее отвергали собственные соплеменники, и это было как нож в сердце. Когда Ванаи проходила кварталами, где жил большинство ойнгестунских кауниан, те, что повежливей, отворачивались, делая вид, будто не видят ее. Другие — в основном ее ровесники — адресовали ей больше грязной ругани, чем было за душой у самых неприглядных имперских остряков.
— Глядите! — несся впереди нее крик, когда Ванаи брела в лавку аптекаря. — Вон идет подстилка рыжика!
Из выходящих на улицу крошечных окошек слышался хохот. Ванаи держала голову высоко поднятой, а спину прямой, как ни хотелось ей разрыдаться. Если ее собственное племя могло закрывать на нее глаза, она сможет мысленно заткнуть уши.
Аптекарь Тамулис, бледный и немолодой, слишком любил деньги, чтобы делать вид, будто Ванаи не существует на свете.
— Что надо? — осведомился он, едва девушка зашла, словно хотел побыстрее выпроводить ее из своей лавки.
— Мой дед страдает от головных болей, сударь, — вежливо отозвалась Ванаи вполголоса. — С вашего позволения, я бы попросила склянку вытяжки из ивовой коры.
Тамулис скривился.
— От вас с Бривибасом у всех кауниан Ойнгестуна голова болит, — холодно ответил он. — Кто еще так подличает перед альгарвейцами, как вы?
— Не я! — воскликнула Ванаи. Она хотела защитить деда, но возражения застревали в горле. Наконец она подобрала слова, которые могла произнести, не покривив душой: — Он не причинил зла никому в деревне. Он ни на кого не доносил. Он никого не обвинял.
— Пока, — уточнил Тамулис. — Долго ли осталось ждать? — Нагнувшись, он пошарил по полочкам за прилавком, пока не нашел лекарства, которое просила Ванаи. — Держи. Один и шесть. Бери и убирайся.
Прикусив губу, она выложила на прилавок две большие серебряные монеты. Аптекарь вернул полдюжины мелких. Ванаи сгребла мелочь в один карман, склянку с декоктом после минутного раздумья запихала в другой. Когда она проходила по улице, сжимая что-нибудь в руке, какой-нибудь мальчишка непременно пытался выбить у нее ношу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 виски aberfeldy 
загрузка...


А-П

П-Я