Покупал не раз - магазин Wodolei.ru 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Ради блага державы, как я сказал, — ответил князь Йоройнен. — Большего говорить не стану. Не здесь и не сейчас. Но позвольте уверить вас, сударыня: я вовсе не шучу.
В Патрасе Фернао чувствовал себя пойманным в ловушку. Он и был пойман в ловушку. Теперь, когда Лагоаш вступил в войну с Альгарве, чародею непросто было бы покинуть Янину даже без короля Пенды. Янина склонялась в сторону Альгарве — едва ли не до самой земли. У короля Цавелласа была только одна альтернатива такому выбору — склониться в сторону Ункерланта. Восточных соседей монарх предпочел западным. Фернао радовался про себя, что ему не приходится делать выбор настолько безотрадный.
Больше ему радоваться было нечему. Со дня безвременной кончины Шеломита чародей берег каждый медяк. Без сомнения, у шпиона имелись в Патрасе сообщники, которые должны были вытащить Пенду из дворца. Но Фернао встречался только с двумя. И Варвакис, и Коссос мечтали помочь ему не больше, чем омывать язвы прокаженного.
Это не значило, что помощи от них нельзя было получить. Варвакис подкармливал чародея деликатесами из своей лавки — в основном потому, что Фернао намекнул, что донесет на купчишку королевской страже, если тот откажется. Язык шантажа янинцы понимали прекрасно.
Одет Фернао тоже был с купеческого плеча. Он утешался мыслью, что янинские панталоны — это все же не штаны, а скорее чулки такие, но местные рубахи с широкими рукавами казались ему нелепыми до смешного. Кроме того, маскировка получалась никудышная. Высокий рост, рыжие волосы и раскосые узкие глаза выделяли чародея в топме местных жителей — низеньких, смуглых и носатых.
Не нужно было иметь в кармане диплом чародея, чтобы предсказать, сколь мало радости доставит Варвакису очередной приход незваного гостя.
— Добрый день, — поприветствовал Фернао хозяина лавки на его родном языке — с тех пор, как он застрял в здешних краях, чародей поднахватался янинского.
— И тебе того же, — процедил Варвакис без охоты. В любой стране, сколько мог судить Фернао, знание языка обеспечивало благорасположение туземцев. Однако, выучив янинский, чародей не добился добрых чувств со стороны купца.
— Без тебя день был бы куда приятней, — прорычал тот.
— Ага, — ответил Фернао и перешел на альгарвейский, как обычно, когда ему требовалось выразить достаточно сложную мысль: — Если ты еще раз отведешь меня повидать Коссоса, я не задержусь в городе надолго.
Купец злобно глянул на него:
— Я уже и надеяться перестал. Лучше мне отвести тебя вместо этого к стражникам короля Цавелласа.
«Лучше я тебя выдам», — имел он в виду.
Фернао улыбнулся.
— Пошли. Я с удовольствием повидаюсь с ними. Они будут спрашивать… а я буду отвечать. — «Предашь меня — и я выдам тебя». — Чародеев очень тяжело убить, знаешь? — — «Я сделаю все, чтобы ты не отвертелся».
Если бы взгляд мог убивать, Варвакис проверил бы заявление волшебника на деле. А если бы под прилавком у торговца деликатесами лежал жезл — тоже проверил бы, другим способом.
— Ну хорошо, — огрызнулся он. — Последний раз. — Он помахал толстым, как сосиска, пальцем под носом Фернао. — — Но самый последний, ты меня понял?
— Понял, — ответил Фернао.
О Варвакисе можно было сказать много нелицеприятного, но что купец неясно выражается — никогда.
— Уж надеюсь, — проворчал янинец. — Приходи завтра вечером. Или я отведу тебя к нему, или скажу, когда смогу вас свести.
— Отлично, — ответил Фернао по-янински.
Он не был уверен, что поступает разумно. Варвакис мог устроить засаду. Но это был не первый такой случай, и всякий раз купец держал слово. Кроме того, к настоящему времени Фернао заполучил тем или иным способом кое-какое колдовское снаряжение — его собственный, из Лагоаша привезенный набор инструментов пропал, когда убили Шеломита. Заменить все было бы невозможно. Чародей не смог бы достать даже ту малость, что сумел приобрести, если бы янинские торговцы понимали, что продают волшебнику орудия его ремесла. Но искусство магии развивалось в Лагоаше и Янине разными путями, и лагоанцы ушли по своему пути существенно дальше.
Когда Фернао следующим вечером вновь зашел в лавку деликатесов, он был готов к неприятностям. Но Варвакис, бормоча что-то нехорошее себе в усы, отвел его во дворец. К этому времени чародей уже отчаялся добиться чего-либо от янинца, не услышав при этом жалоб. Купец удалился, стоило Фернао и Коссосу пожать друг другу руки.
— Не знаю, чем вы тут занимаетесь, — провозгласил он, — и знать не желаю.
Коссос недружелюбно оглядел Фернао.
— Не думаю, что мы сговоримся, — промолвил дворцовый слуга. — Я не могу отвести тебя к Пенде: отвечу головой. Тяжело стало жить. А теперь, когда твоя страна воюет с Альгарве… — Он покачал головой. — Почему бы тебе не отправиться домой?
— Если я уйду, — негромко ответил Фернао, — подумай, сколько взяток ты потеряешь!
Коссос скривился. Взятки в Янине стали образом жизни, но говорить об это вслух считалось неприличным.
Фернао было уже все равно. Запустив руку в карман, он стиснул в пальцах сушеный хвостик садовой сони и забормотал себе под нос. Коссос мог бы принять незнакомый язык за лагоанский. Но то был язык древнего Каунаса, известный в Янине не столь широко, как в других державах. И заклятье было очень древним: примитивный предок тех, что накладывались на упокойники и широко употреблялись в современной медицине.
Подобно тому, как соня впадает на зиму в спячку, заснул и Коссос. Но не естественным сном. Он перестал дышать. Сердце его едва билось. Если бы лакей сражался в этот момент с солдатом Каунианской империи, он умер бы, не поняв, что его убило. А так он попросту рухнул на пол. Фернао вышел из комнаты и поспешил в то крыло дворца, где содержался в заточении король Пенда.
Шел он быстро и уверенно. Для уверенности у него была веская причина. Слуги и дворяне, встречавшиеся ему на пути, видели незнакомца. Один или двое, отмеченные необычным умом или силой воли, даже обернулись вслед чародею, пытаясь окликнуть, но и они затем, подобно остальным, забывали о его существовании и продолжали заниматься своими делами. Фернао позволил себе слабую усмешку. Среди янинцев, как в большинстве держав, полынь считалась приправой, и добыть ее было легко. Валмиерцы делали премерзкую настойку на ее листьях; Варвакис приторговывал ею. Но жители Янины не употребляли полыни в своих чарах. А среди лагоанцев она была основным компонентом заклятий временного забвения.
Попадись Фернао на пути другой чародей, заклятье дало бы сбой. Лагоанец предполагал, что место заключения Пенды охраняется как физически, так и волшебством. Он снова прикоснулся к хвосту сони, пробуждая другое заклятье, какое мог бы использовать только лагоанский чародей первого разряда (хотя Фернао очень надеялся, что Цавеллас полагается на местных колдунов; специалист из Альгарве мог бы распознать и развеять чары).
Люди вокруг застыли, точно сони, впавшие в долгую спячку. Но то была иллюзия, порожденная инверсией закона подобия. На самом деле это Фернао ускорился. Заклятьем этим пользоваться без величайшей нужды не следовало: под его воздействием чародей и старился вдвое быстрей обычного. Но окружающие просто не успевали его заметить.
Словно гончая в поисках лисьего следа, чародей принялся рассеивать поисковые чары. След почти затерся, хотя Фернао в своих поисках зашел за грань и на изнанку, образно выражаясь, земного плана бытия. Возможно, янинские колдуны не были такими уж неумехами, как ему казалось…
Но скрыть следы короля трудней, чем присутствие простого смертного. Фернао прижал пальцем аверс фортвежской серебряной монеты, которую держал среди своих потаенных инструментов. На монете был изображен суровый, грубоватый профиль Пенды. Как закон подобия, так и, в несколько ступеней, закон сродства связывали кусочек серебра с личностью фортвежского монарха.
Фернао нашел Пенду в спальне. Тот безмятежно спал в обнимку с голой янинкой; пленение его было, очевидно, не слишком мучительным. Фернао прикоснулся к плечу монарха. При этом Пенда не только проснулся, но и перешел на более высокий темп существования. Лишних лет жизни у него оставалось меньше, чем у чародея — в бороде монарха уже проглядывала седина. Но теперь ничего уже не поделаешь…
— Ваше величество, — шепнул Фернао по-фортвежски, — я пришел, чтобы вывести вас отсюда.
— Куда? — Ответ Пенду, похоже, не очень интересовал, поскольку монарх голым выскочил из постели и торопливо накинул первое, что попалось ему под руку. — Если только не в Котбус или Трапани, я с тобой.
— Ни в коем случае, — уверил его Фернао. — Я намерен доставить вас в Сетубал.
— Это хорошо… — Вот теперь фортвежский король заколебался. — Или может быть хорошо. Как могу я довериться тебе? Я ожидал, что меня спасут, давным-давно. Почему так задержались?
— Откуда вам знать, что мне можно довериться? Да ниоткуда, — ответил Фернао. — Коли желаете, я могу снять с вас заклятье, а вы можете вернуться на ложе. И вас могли бы спасти давным-давно, ваше величество, когда бы спутник мой, с которым прибыли из Лагоаша, не оказался немножко убит. У него имелись связи в Патрасе. Мне пришлось их налаживать. Так что — идете или нет?
— Я получил ответ, — отозвался Пенда. — Получил и гряду. — Он покосился на Фернао из-под насупленных бровей. — И я признал бы в тебе лагоанца не по внешности даже и не по говору, но по деланному неуважению к тем, кто поставлен над тобою.
— Ваше величество, вы поставлены не надо мною, а над Фортвегом, — ответил Фернао ровным тоном, не упомянув, что в данный момент над Фортвегом властвовали Альгарве и Ункерлант. — И если вы идете, то поторопитесь. Это заклятье требует больших затрат магической энергии. Если бы не силовой источник поблизости, я не смог бы воспользоваться им. И даже так оно продержится недолго, тем более для двоих.
Пенда — чудо из чудес — больше спорить не стал. Беглый король последовал за Фернао из комнаты, не оглянувшись на женщину, с которой спал. Это подсказало чародею кое-что о монаршестве, о чем Фернао прежде только догадывался, и ему стало грустно. Он задумался, взгрустнет ли янинка, когда придет в себя, или вздохнет облегченно. Свои соображения на этот счет у него имелись.
Как только они с королем Пендой покинули то крыло дворца, где содержался пленник, Фернао снял заклятье, замедлявшее окружающий мир до скорости сонной мухи. Теперь уже он сам вздохнул с облегчением: если бы он не рассеял чары, те вскоре спали бы сами с крайне неприятными последствиями. Полынные чары забывчивости он оставил — сил на их поддержание шло не так уж много, а без них беглецов схватили бы через пару шагов, чего Фернао вовсе не хотелось.
На Пенду оборачивалось больше янинцев, чем на Фернао, когда тот проходил дворцовыми коридорами один; растянутое на двоих заклятье действовало не так эффективно, однако держалось. Лакеи чесали в затылках, пожимали плечами так, что позавидовали бы и склонные к мелодраме альгарвейцы, и возвращались к своим делишкам.
Выйдя из дворца, Пенда оглянулся и покачал головой в изумлении.
— Я почти забыл, — признался он, — что в мире есть просторы побольше, чем залы и палаты.
— Если желаете и дальше наслаждаться ими, ваше величество, пошевеливайтесь, — бросил Фернао, торопливо устремляясь прочь, в переулки Патраса.
Король Пенда следовал за ним, не отставая.
— Скажи теперь, почтенный чародей, — поинтересовался беглый фортвежский монарх, — как намереваешься ты доставить меня из Янины в Лагоаш, где я могу надеяться даже и в изгнании вдохнуть воздух свободы?
Фернао пожалел, что Пенда выбрал именно этот момент для глупых вопросов. Ответ у него был только один.
— Ваше величество, в данный момент понятия не имею.
Следуя за зувейзинским солдатом, несущим в знак действующего между его армией и ункерлантским войском перемирия обращенное острием к земле копье, Хадджадж пробирался по изрытой воронками земле к вражеским траншеям. И солдат, и министр надели широкополые шляпы и длинные плащи — не только чтобы не оскорбить стыдликость ункерлантцев, но и чтобы не мокнуть под льющимся с грязно-серого неба дождем.
Навстречу им вышел ункерлантец в сланцево-серой накидке с капюшоном. В руке он тоже сжимал копье наконечником вниз. К изумлению Хадджаджа, заговорил он на языке зувейзи.
— Ваше превосходительство, вы пройти со мной, — произнес он медленно, но внятно. — Я отвести вас к маршалу Ратарю.
Похоже, из всех форм глагола ему давалась только неопределенная. Хадджадж был не против. Язык зувейзи в устах ункерлантца стал первым проявлением вежества, которое его держава увидела от конунга Свеммеля с начала войны.
— Я пойду за вами, — ответил министр.
Ратарь ждал его менее чем на полет луча за передовыми ункерлантскими окопами. Внешность его соответствовала репутации: несгибаемый и суровый. Раскланявшись и обменявшись с парламентером приветствиями, по ункерлантским меркам, вежливыми и неспешными, он промолвил на своем языке:
— Простите, но зувейзинским я не владею. Вы говорите по-ункерлантски?
— Плохо, — ответил Хадджадж на том же наречии и перешел на иной язык: — Я неплохо владею альгарвейским и то же слыхал о вас. Это правда?
— О да, — отозвался Ратарь и продолжил на безупречном альгарвейском: — Должен поздравить: вы, зувейзин, отважно сопротивлялись войскам под моим командованием.
— Одной отваги недостаточно. — Хадджадж с самого начала войны оставался уверен, что этого будет недостаточно, хотя ошибки противника едва не вселили в него несбыточную надежду. — Итак, маршал, я прибыл по воле царя Шазли, чтобы выяснить, на каких условиях вы, ункерлантцы, готовы преобразовать нынешнее перемирие в крепкий мир.
Ратарь изумленно глянул на него:
— Ваше превосходительство, у меня нет полномочий вести с вами подобные переговоры! Всей моей власти едва хватило, чтобы договориться о нынешнем перемирии, и даже на это мне пришлось получить согласие моего сюзерена. Если вы ищете мира, я должен отправить вас в Котбус, ибо лишь там в силах вы будете найти его.
Хадджадж вздохнул. Он надеялся на лучшее: надеялся, но не ждал.
— Пусть будет что должно, — ответил он. — Позвольте мне вернуться на нашу сторону, чтобы я мог посредством кристалла передать царю Шазли ваши требования. Полагаю, что смогу вернуться в течение часа.
— Очень хорошо, — промолвил Ратарь. — Вас будет ждать повозка, которая довезет вас до ближайшей караванной станции. Эффективность! К слову — мои комплименты вашим солдатам. Местные становые жилы они выводили из строя весьма профессионально и тем значительно затруднили нашу кампанию.
— Этого было недостаточно, — повторил министр иностранных дел.
Ему показалось, что Ратарь от природы действовал настолько эффективно, насколько мог мечтать конунг Свеммель. Хадджадж обнаружил, что эффективно воюющие ункерлантцы нравятся ему еще менее любых других.
Вернувшись на зувейзинскую сторону фронта, он потребовал от кристалломанта связаться с королевским дворцом в Бише.
Из каменного шара на министра глядело крошечное, идеально точное и очень печальное изображение царя Шазли.
— Езжай куда придется. Сделай что придется. Спаси что сможешь, — повелел царь. — Если бои возобновятся, мы еще сможем нанести ункерлантцам не один удар, но военачальники предупреждают меня — они не уверены даже, что мы в силах будем удержать их южнее Биши. Поэтому бои не должны возобновиться.
— Именно так, ваше величество, — отозвался Хадджадж.
Он помнил те дни, когда Зувейза была еще ункерлантской провинцией. Шазли, который тогда был еще ребенком, — нет. Царь полагал, что ункерлантское ярмо будет тяжко. А Хадджадж это знал .
Как и обещал Ратарь, по ту сторону фронта посла уже ждала повозка, с трудом одолевшая разъезженную колею и наведенный поверх бушующего потока, который затопил Вади-Укейка, хлипкий мост. Невзирая на проливной дождь, в воздухе витал запах разложения, знакомый Хадджаджу со времен Шестилетней войны и последовавшего за нею хаоса. Он бы предпочел не будить — больше того, не поднимать из могил — эти воспоминания. Зувейзины сражались отчаянно. Но будет ли им от этого польза или с тем же успехом они могли сложить оружие?
Наконец, когда словно вечность миновала, повозка добралась до становой жилы, и Хадджадж вернулся из далекого прошлого в настоящее — или, по крайней мере, прошлое не столь давнее, потому что вагоны явно видывали лучшие времена. Поджидавший у головного вагона ункерлантец обратился к послу по-альгарвейски:
— Я сотрудник министерства иностранных дел Ункерланта. Мое имя Забан. До возвращения в Бишу вы будете находиться под моей опекой. — Он не сказал «в Зувейзу»; к возвращению Хадджаджа от независимой Зувейзы могло ничего и не остаться. — Как я вижу, вы не взяли с собой теплой одежды. К счастью, я смогу удовлетворить ваши нужды. Эффективность.
— Благодарю, Забан, — сухо ответил Хадджадж без той цветистой вежливости, которой бессознательно разукрашивал зувейзинскую речь. Ункерлантцы в надменности своей принимали любезность за примету слабости и знак подчинения. Старый дипломат был слаб и вынужден подчиниться врагу, но показывать этого не собирался.
Министр поднялся в вагон, после чего караван простоял на месте добрый час, прежде чем наконец тронулся.
— Эффективность, — заговорщицки шепнул Забану Хадджадж.
Чиновник глянул на него весьма косо, но промолчал, что Хадджаджа вполне устроило.
Двигаясь на юг, Хадджадж словно перемещался во времени, из осени в зиму. В вагоне стояла печка на угле: огонь в ней горел даже на зувейзинской станции, что показалось министру типичным примером ункерлантской «эффективности». К середине ночи он уже радовался теплу всем сердцем. Еще до скончания дня на земле завиднелись снежные хлопья, а на рассвете оказалось, что бесконечные ункерлантские степи укутаны белым одеялом. Скользящий над землей караван бороздил снежное поле, оставляя за собою ледяной кильватерный след — при взгляде на него Хадджадж с тоскою вспоминал корабли в теплом море.
Ему уже приходилось бывать в Котбусе, но много лет назад и в другое время года. Под пологом зимы просторы Ункерланта казались еще более необъятными, чем в более теплую погоду. Глядя в грязные окна вагона, Хадджадж словно достигал взглядом самого края мира — а может, и чуть дальше.
Время от времени караван миновал деревню или городок, терявшиеся на просторах равнин. Когда людское поселение скрывалось за горизонтом, оно словно пропадало вовсе, будто распластанная земля поглощала дома и улицы, стоило Хадджаджу отвести на минуту взгляд. Даже перелески, попадавшиеся все чаще и чаще по мере того, как продвигался на юг караван, выглядели чужими на безграничной плоскости.
Караван прибыл в Котбус поздним вечером, затратив на дорогу из оккупированной ункерлантцами южной Зувейзы чуть больше суток. Столица расположилась при слиянии рек Котбус и Изарталь. По воде плыли льдины — от этого зрелища у Хадджаджа чуть кровь в жилах не застыла. Забан не обращал на стужу особенного внимания, заметив только: «Теплая погода нынче — лед еще не встал». Министра иностранных дел передернуло. Мороз кусал нос, уши — каждый клочок открытой ветру кожи, — словно аспид.
Когда поданная к вагону карета проезжала узкими улицами Котбуса, на посла снизошло в некотором роде откровение.
— У ваших домов настолько крутые крыши, чтобы с них скатывался снег!
— Ну конечно! — ответил Забан, странно покосившись на посла.
Но для Хадджаджа это было вовсе не «конечно», так же, как ункерлантец в Бише вряд ли станет «конечно» много пить.
Конунг Свеммель распорядился поселить зувейзинского посла в гостинице неподалеку от дворца. Комнаты были, на вкус Хадджаджа, достаточно просторны, хотя и недостаточно чисты. На кровати громоздилась гора толстых шерстяных одеял и покрывал, в углу спальни горела жаровенка. Посол горячо одобрил и то, и другое, и огромную миску овсяного супа с мясом, которую принес ему слуга. Он счел — он понадеялся, — что не замерзнет за ночь до смерти.
Этого и не случилось. На завтрак уже другой слуга принес ему огромный омлет с ветчиной, колбасками, луком и сыром. В Бише после такой трапезы Хадджадж не смог бы встать. В студеном Котбусе он умял все до крошки и пожалел, что ничего не осталось.
Как только посол покончил с завтраком, оделся и набросил теплую накидку, Забан провел его на улицу, чтобы отвезти во дворец в закрытой, за что старик был особенно благодарен, карете. Сквозь покрытые изморозью окошки он разглядывал не замечающих холода горожан. Некоторые замирали, чтобы глянуть на проезжающую карету, но большинство не отрывалось от своих дел. Никто не здоровался со встречными, не останавливался поболтать, как это было бы на улицах Биши. И причина тут заключалась не в морозе, как подумал посол поначалу. Просто ункерлантцы были менее общительным народом, чем его соплеменники.
Во дворце было тепло. Прежде чем Хадджадж смог войти в зал для аудиенций, телохранители Свеммеля попытались облапать его, словно девицу в соку.
— Пусть обождут, — бросил посол Забану, терпеливо сносившему подобный же осмотр.
Хадджадж сбросил одежду и стоял голый, беззаботно ожидая, покуда отвесившие челюсти телохранители не прощупают каждый шов. Затем он оделся и проследовал за мидовским чиновником в приемный зал конунга Свеммеля.
Забан упал перед своим монархом ниц. Хадджадж низко поклонился, как перед лицом царя Шазли. Свеммель промолвил что-то по-ункерлантски. Посол понял его слова, но с ответом подождал, покуда Забан не переведет на альгарвейский:
— Ты дерзок. Все вы, зувейзины, дерзкое племя.
— Мы тоже невысокого мнения об ункерлантцах, — ответил Хадджадж. Он не собирался отступать без нужды даже в наименьшей малости. — И оно стало еще ниже в тот час, когда Ункерлант нарушил Блуденцкий договор.
— Киот заключил с вами договор, — промолвил Свеммель, буравя Хадджаджа взглядом. — Киот умер — медленной смертью, страшной смертью. Милосердней, чем он заслуживал. А Зувейза разбита. Разве ты стоял бы здесь, будь иначе?
Возможно, конунг и был безумен, но он был прав.
— Мы нанесли вам урон, — произнес Хадджадж, не собираясь этого признавать. — Если вы не отступитесь, мы принесем вам еще больше горя. Ваш ультиматум был слишком суров. Если и нынче ваши условия нас не устроят, мы продолжим бой. Возможно, в конце концов вы и захватите все, что собирались, но цена будет неимоверно высока. Не согласитесь ли вы получить немного меньше, зная, что не придется платить так дорого?
Аргумент был разумный, рациональный, осмысленный. Глядя на конунга Свеммеля, Хадджадж с дрожью осознал, что ни одно из этих слов нельзя применить к ункерлантскому владыке. Глаза конунга были словно вырезаны из обсидиана, подернутого тонкой корочкой южного льда.
— Нам все равно, какова будет цена, — промолвил конунг. — Мы желаем вернуть свое.
«Я не стану отчаиваться», — велел себе Хадджадж и сам удивился — зачем? Он начал было формулировать дипломатичный, вежливый ответ и проглотил слова прежде, чем те слетели с губ. Если конунга Свеммеля и можно тронуть чем-либо, то не пустой любезностью. Посол взялся за дело по-иному.
— Ваше величество, то же можно сказать и о нас, зувейзинах. Если нет, то почему мы столько раз восставали против Ункерланта, даже без надежды на победу?
Он пристально вглядывался в лицо Свеммеля. Глаза конунга расширились слегка, потом сощурились. Ледок растаял. Холодный каменный глянец зрачков остался, но Хадджадж, верно, тронул какую-то струнку в душе владыки, ибо тот ответил:
— Да, вы упрямый народ, — тоном, каким с неохотой отпускают комплимент. Он ткнул пальцем в сторону посла: — Упрямый и все же разбитый. Иначе ты не стоял бы перед нами.
— Мы потерпели поражение, — признал министр иностранных дел Зувейзы то, чего никак не мог отрицать. — Мы потерпели поражение достаточно суровое, чтобы отдать часть того, что вы требуете от нас. Но не настолько, чтобы отдать все.
— Обойтись ли нам с самозванцем Шазли, как мы обошлись с узурпатором Киотом? — спросил Свеммель.
— Повелители Зувейзы умеют умирать, — ответил Хадджадж как мог спокойно и вновь с той прямотою, какой не мог ожидать конунг от своих подданных. — Ункерлант преподал им не один урок в этом мастерстве.
Забан обернул к послу молочно-белую физиономию. Нет, никто в Котбусе не осмеливался так разговаривать с конунгом Свеммелем. Старик повелительно взмахнул рукой. Ункерлантский толмач перевел все точно — Хадджадж достаточно владел вражеским языком, чтобы быть уверенным в этом. Он ждал ответа. Возможно, ункерлантский конунг захочет выяснить, как умеет умирать сам Хадджадж. Это нарушило бы все принципы дипломатии, но конунг Свеммель сам себе закон.
Свеммель нахохлился на краешке высокого трона, словно беркут, готовый сорваться с руки сокольничего.
— Поторгуемся, — проклекотал он.
Хадджадж смог вздохнуть снова и постарался, чтобы конунг Ункерланта не заметил его облегчения.
Краста была в ярости. Она часто бывала в ярости, однако, как правило, мишенями для ее гнева служили знакомые ей люди, а не целые державы. Сейчас бешенство ее имело своей причиной Валмиеру как таковую.
— Ты посмотри на это, Бауска! — Она ткнула горничной под нос свежую газету: — Ты только посмотри!!!
— Вижу, сударыня, — ответила служанка настолько хладнокровно, что даже Краста не нашла бы повода придраться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
 розовое вино stobi в магазине Decanter 
загрузка...


А-П

П-Я