https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/timo-t-1150-25458-item/ 

новая информация для научных статей по истории: теория гражданских войн,   пассионарно-этническое описание русских и других народов мира,   национальная идея для русского народа  и  ключевые даты в истории Руси-России
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Виталий Максимович Полупуднев
Великая Скифия


У Понта Эвксинского Ц 1



Виталий Полупуднев
Великая Скифия

Часть первая.
Гнев Посейдона

Глава первая.
В море

1

Действие нашего повествования начинается на просторах Понта Эвксинского, недалеко от берегов скифской Тавриды. В жаркий полдень при полном штиле по сверкающей чешуе моря медленно ползло судно, лениво шевеля рядами длинных весел. Его мачты были оголены, паруса свернуты. Змеевидные флаги бессильно висели на верхушках мачт. На одном из флагов можно было разглядеть эмблему Понтийского царства, герб персидской династии Ахеменидов, – горизонтально лежащий полумесяц, охвативший своими рогами солнце. Однако корабль был не понтийский, а гераклейский. Эмблема на его флаге обозначала подчинение Гераклеи царю понтийскому.
Значение Понтийского царства на Эвксинском Понте было тогда велико и все возрастало. Оно было подобно значению Рима на Средиземном море. И суда, плавающие под эгидой Понта, пользовались его защитой и покровительством, а поэтому их встречали во всех портах с особым уважением.
Корабль носил греческое название «Евпатория», также, по-видимому, в честь юного, но не по летам мудрого царя Митридата Шестого, уже прозванного Евпатором. Внешний вид судна как бы символизировал собою слияние двух культур: западной, идущей из Эллады, с местной малоазийской культурой. Его носовые украшения выглядели причудливо. Они состояли из львиных голов, оформленных в восточном вкусе, позолоченных, с ярко-красными широко раскрытыми пастями. Палубные надстройки выглядели проще и не имели той аляповато-пестрой расцветки, которая всегда была по душе азиатским судостроителям. Две невысокие рубки соединялись помостом – верхней палубой. На задней рубке находилось рулевое управление, обслуживаемое тремя матросами, полуголыми и опаленными солнцем. На передней – место кибернета, фактического капитана корабля. Под верхней палубой – более сотни гребцов, сидящих в три яруса на скамьях вдоль бортов, с проходом между ними.
Эллины более далекого прошлого брали гребцами на свои корабли наемников из беднейшего класса «фетов» и «метеков», которые получали за свой тяжелый труд условленную плату и считались свободными людьми. «Евпатория», по восточному обычаю, заменила свободных гребцов рабами. Правда, это имело свои неудобства – за рабами требовался неусыпный надзор. Но не следует забывать, что колонии, подобные Гераклее, не имели такого обилия незанятых рабочих рук, как Афины или Коринф. Их население еще не успело выделить из своей среды голодных толп бродячего люда, не имеющего постоянного заработка. Даже беднейший здесь занимался каким-нибудь ремеслом и спал у собственного очага. Поэтому рассчитывать на вольный наем желающих пойти на каторжную работу за веслом не приходилось. Гребцы на кораблях припонтийских греческих колоний были рабами, закованными в цепи, как преступники.
Тяжелый, тошнотворный дух потных, давно не мытых человеческих тел чувствовался и на верхней палубе, где под полосатым тентом, изнывая от жары, сидели немногочисленные пассажиры корабля – гераклейские купцы. Они везли в трюме груз вина, цветных тканей, бронзовой посуды и железных изделий для продажи скифам.
Ветра не было, солнце накалило просмоленные доски. Тишину знойного полудня нарушала своеобразная музыка. Ведущую партию исполнял флейтист. Он сидел на свертке каната за задней рубкой и лениво насвистывал две ноты: высокую, по которой три ряда весел поднималось вверх, и низкую, служившую сигналом для опускания весел в воду. При подъеме широких еловых лопастей тускло звенели цепи. При опускании они тоже звенели, но как-то по-иному. К этому присоединялось надсадное уханье, болезненный стон, вырывавшийся из охрипших глоток.
Так повторялось с железным ритмом через равные промежутки времени. Размеренный скрип тяжелых уключин дополнял эту печальную симфонию рабского труда, исполняемую гребцами-кандальниками. Иногда звонкое щелканье сыромятного бича напоминало о насилии и жестокости управлявших многорукой живой машиной. Но беспощадность в обращении с невольниками считалась не пороком, а достоинством, единственно правильным способом заставить их работать скорее и лучше. Снисходительность и мягкость, проявленные хозяином по отношению к рабу, вызвали бы недоумение, насмешки, а затем и презрительно-гневное осуждение со стороны всего общества, были бы расценены как подрыв основ общественного благосостояния.
По-видимому, именно так думали и те, которые сидели на верхней палубе, вытирая лбы рукавами. Их не тревожила печальная музыка рабских цепей, наоборот, она нагоняла на них сонливость своим ритмом. И тяжелые испарения, идущие снизу, не казались им неприятными. Каждому рабовладельцу привычен дух эргастерия – тюрьмы рабов и места их печального труда.
Из-под носовой рубки вынырнул келевст – судовой тюремщик, гроза невольников-гребцов, не расстающийся с сыромятным бичом, пропитанным человеческим потом и кровью. Он почесал ручкой своего страшного инструмента костлявую плоскую спину, потом не торопясь вытер полою распаренное морщинистое лицо. Мертвыми, бесчувственными глазами обвел горизонт, послюнил грязный шишковатый палец и повертел им над головою.
– В такую жару и Борей спит, – пробормотал он.
Сверху послышался хриплый смех.
– Не только Борей, но и все его три дочери: Упис, Локсо и Гекаерга!
На кормовой рубке стоял кибернет и скалил редкие зубы, смотря на келевста.
– А, это ты, Фаномах… – с неудовольствием заворчал тюремщик.
– Ты, Аристид, не старайся вызвать ветер заклинаниями, – продолжал смеяться кибернет, – твои наговоры не имеют силы в скифских водах. Лучше пошевеливай своих лентяев, пусть гребут веселее, скоро будет виден берег Большого Херсонеса! Вечером бросим якорь в Керкинитидской гавани!..
Если в подчинении келевста находились гребцы и конвой из десяти гоплитов, то кибернет заведовал матросами и всем управлением корабля. Для административной системы античных греков была характерна многочисленность должностей. И на вооруженном судне «Евпатория» также имелась целая лестница должностных лиц, подчиненных триерарху, главе корабля. Келевст и кибернет были равноправными и после триерарха являлись главными распорядителями на корабле. Они действовали по соглашению и только в случае полного взаимного расхождения обращались к триерарху за указаниями.
– Мои лентяи работают весь день, у меня за веслом заснуть трудно, – ответил Аристид, – а вот твои матросы опухли от сна!
– Успеют и они наработаться, ветер будет позже… Эй ты, сонная ворона! Или ты хочешь гибели корабля?
Последние слова относились к пожилому матросу, сидевшему на носу корабля. Его называли «проревс» – наблюдатель, глаза корабля. На его обязанности было смотреть вперед, чтобы вовремя заметить какую-либо опасность. Услыхав грозный окрик, он встрепенулся, прокашлялся и вытаращил покрасневшие глаза.
Проревс был вольноотпущенником, то есть почти рабом, и выглядел забитым.
Море сверкало нестерпимо.
Триерарх в это время спал сладким сном в передней рубке на мягком ложе, хлебнув изрядно из амфоры, преподнесенной ему купцами в знак уважения.
Гераклеоты обтирали пот с бородатых физиономий и разговаривали.
– Продам вино, закуплю зерно! – вслух мечтал молодой виноторговец Мениск, встряхивая черными кудрями. – Хороша скифская пшеница – лучше фракийской!
– А главное – дешевле! – хмыкнул в усы его сосед, мрачный, преждевременно увядший человек, почти старик, с иссохшим землистого оттенка лицом. – Будь скифы более сообразительны, они могли бы брать дороже. Мне кажется, они скоро додумаются до этого…
Он хотел рассмеяться, но подавился беззвучным кашлем, причем лицо его почернело, а рука схватилась за впалую грудь.
– Нынче цены на хлеб в Понте будут высокие, можно получить немалый барыш! Молодой царь Митридат, да сохранят его боги, хочет иметь сильное и большое войско! Люди к нему все прибывают. В Синопе, Амисе и других городах кишмя кишат военные. Хлеба потребуется очень много! Уже сотни кораблей спешат отплыть вслед за нами в Херсонес, Ольвию и на Боспор!.. Всех манят скифские закрома! Но, слава Посейдону, мы одни из первых! Мы раньше многих прибудем в Херсонес!..
Это сказал полный румяный человек с пушистой бородой. Когда он говорил или смеялся, то его челюсти обнажались и зубы по-козлиному выступали вперед. Его масленые глазки с необыкновенной живостью бегали, не упуская ничего, что творилось вокруг. В интонациях его речи звучала лицемерная благонамеренность. Имя царя он произносил с таким благочинием, словно Митридат Шестой мог слышать его и оценить его верноподданнические чувства.
Мрачный Гигиенонт прокашлялся, поднял глаза на словоохотливого собеседника.
– Пусть боги любят тебя, Автократ! Ты умеешь во всем найти хорошее. Но мне кажется, что ты подобен тунцу, который видит только одним глазом, почему и мир для тебя существует лишь с одной стороны!..
Гигиенонт пощупал себя за горло, хрипло выдохнул.
– Тебя, – продолжал он, – радует, что войско молодого царя растет быстрее грозовой тучи. Ты предвидишь военные поставки и барыши! Это неплохо, никто из нас не откажется от военных поставок, но меня пугает другое…
– Что же тебя пугает, почтенный Гигиенонт?
– Против кого это войско? Всякий скажет, что против Рима! Рим тоже знает это и поспешно кует мечи против Понта. Две страшные силы готовы столкнуться…
– Что ж, Рим будет побежден!
– Не спорю. Надеюсь, что так и будет! Но, друзья мои! Для нашего священного полиса Гераклеи Рим будет Сциллой, а Понт – Харибдой! Кто знает, не суждено ли Гераклее быть раздавленной этими страшными силами, как лбами бодающихся быков!..
Автократ ответил фальшивым смехом. Его поддержали другие, но тотчас умолкли.
– Рим стар и болен, – звонко заявил Автократ, – его раздирают внутренние непорядки, а Понт молод и силен, как и царь его! Гераклея – в союзе с Понтом, и плоды победы над кичливыми римлянами достанутся и ей!..
Это была официальная версия, которая оправдывала перед народом союз Гераклеи с Понтом. Она у всех уже навязла в зубах и сейчас не вызывала у присутствующих никакой реакции.
Каждый думал про себя: «Словно Гераклея сама пожелала вступить в этот союз! Пусть бы попробовала брыкаться! Понт сумел бы ее обуздать! Теперь Гераклея свободна не более, чем вол, который волен идти лишь туда, куда его гонит хозяин».
– А мне кажется, – с беспечным видом вставил Мениск, – раз мы купцы, наше дело торговать и богатеть! Эх, хорошо бы стать богатым!.. Мне одна пифия предсказывала богатство!..
– Ты прав, Мениск, – отозвался Автократ, – нужно богатеть во что бы то ни стало! Богатые люди в полисе столь же необходимы, как колонны в храме, – на них держится все здание! Убери колонны, и здание рухнет! Кроме того, золотой щит хорошо защищает от стрел любого врага!
– Значит, богатея, мы укрепляем полис?
– Да!.. А пока в полисе есть богатые люди, боги не допустят его погибели! Торгуя, мы делаем божье дело!
Это понравилось. Мениск громко расхохотался. На мертвенном лике Гигиенонта промелькнуло что-то напоминающее улыбку.
Молодой виноторговец, мечтающий разбогатеть, хлопнул мясистыми ладонями.
– Эй, малый! – крикнул он рабу. – Принеси нам две запечатанные амфоры и гидрию с водою! Почтенная компания умирает от жажды!
При этих словах он бросил косой взгляд в сторону двух мужей, стоявших поодаль у борта. Старший из них, высокий, уже немолодой мужчина, с умным подвижным лицом, украшенным остроконечной бородкой, был одет просто, но в добротную ткань. Он успевал смотреть в морскую даль, чутко вслушиваться в разговоры гераклеотов и что-то говорить своему собеседнику, тыкая в его сторону сухими длинными пальцами и выразительно играя косматыми бровями. Тот кивал головой и делал записи на вощаной дощечке.
– Теперь сложи все цифры, и мы получим общий расход… Совет потребует отчета!
– Сейчас подсчитаю, господин!
Пока секретарь производил подсчет, мужчина обратил острый взгляд в сторону купцов. До его ушей донеслось приказание Мениска, после которого раб, одетый в грязную дерюгу, принес вино и посуду.
– Вот, погляди, Матрий, – заметил мужчина, скривившись презрительно, – пример дурного тона! Хозяин облачен в персидскую ткань и угощает друзей красным вином, а его раб одет в рубище, истощен, как узник из городской тюрьмы, и покрыт насекомыми. Уважающий себя херсонесец покраснел бы, увидя таким своего раба!
Секретарь в знак полного понимания склонил голову, продолжая считать, причем шевелил губами, как школьник, решающий трудную задачу.
– Да, – продолжал хозяин, поднимая глаза вверх, – сколько величия в слове «метрополия», сколько невидимых, но крепких нитей протянуто между Гераклеей и священным городом Херсонесом, но никогда не следует забывать, что между ними лежит огромное и свирепое Эвксинское море!.. И это не случайно!
– Не случайно… – машинально прошептал собеседник, царапая стилом по дощечке. Он не пытался вникать в смысл слов хозяина, которые много раз слыхал, ибо сам был всего лишь грамотным рабом, а поэтому оставался бесконечно далеким от хозяйских праздных рассуждений.
Но господин и не нуждался в ответных речах своего безгласного и бесправного спутника. Он продолжал ворчать, обращаясь то к рабу, то к длинной рее, окутанной грязным, выцветшим парусом, угол которого почти касался его головы.
– Счастье Херсонеса, что он отделен от метрополии морем. Понт Эвксинский спасает нас от частых посещений таких вот искателей наживы, желающих получить полновесное зерно в обмен на свои гнилые товары! С тех пор как мы потеряли богатых и щедрых покупателей из Эллады, нас стали усиленно посещать такие вот голодранцы!.. Они на правах «братьев из метрополии» хотят поживиться на скифских берегах за счет Херсонеса! Эти подозрительные проходимцы, я уверен, собрали всякую дрянь вместо товаров, сообща в складчину наняли корабль и теперь мечтают стать богатыми после удачного плавания в Скифию!.. Тьфу! А ведь было время, когда около наших берегов появился флот Перикла!
Неожиданно он замолчал, увидев, что к нему направляется Мениск.
Виноторговец подошел в сопровождении раба, нагруженного амфорой и фиалами.
– Почтенный демиург херсонесского полиса, уважаемый Орик, сын Гедила, не откажется промочить горло этим вином!
Раб поднес херсонесцам два фиала, наполненные розовой жидкостью.
Орик поблагодарил и принял фиал из рук раба. По его знаку то же сделал и секретарь Матрий.
Все гераклеоты, притихшие было, сразу приветливо засмеялись и окружили херсонесцев. Все держали в руках полные фиалы. Длинные тени забегали по доскам палубы.
Автократ, прищурясь, произнес с ухмылкой сатира:
– Давайте, друзья, выпьем за дружбу наших городов – Гераклеи и Херсонеса! Они подобны двум дубам, которые растут по обеим сторонам Эвксинского моря!
– Херсонесский дуб, – ответил с живостью Орик, – вырос из гераклейского желудя. Мы этого никогда не забываем! Гераклея – метрополия херсонесской колонии. Гераклея – мать наша! И херсонесцы всегда скажут: «Нет города лучше Гераклеи! Нет статуи в мире лучшей, чем статуя Геракла на площади вашего города! Ваш мраморный Геракл прекрасен, все приезжие поражаются его отделкой, золотой львиной шкурой на его плечах, золотым оружием в его могучих дланях!»
– О! – взревел Мениск, подбрасывая чашу вверх. – Геракл – покровитель нашего полиса, и его мы чтим выше всех богов! В нем душа и сила нашего города! Может ли быть лучший покровитель, чем тот, кто победил Немейского льва, удушил гидру и оторвал от земли Антея?!
– Нет! – дружно ответили гераклеоты.
Орик повел бровями, склонил голову и, переждав, когда кончится шумный восторг гераклеотов, ответил:
– Мы, херсонесцы, так же как и вы, поклоняемся Гераклу – ведь мы же дорийцы! Но мы приносим жертвы и моления Зевсу, Земле, Солнцу, многим олимпийским богам, Дионису – богу виноградарей, ибо виноделие – одна из статей нашего хозяйства!.. Но нашей прямой заступницей и предстоятельницей была и остается Дева, ксоан которой хранится в храме города! И мы любим нашу Покровительницу и гордимся ею!
– Да-да! – поспешно вмешался Автократ, бросая укоризненный взгляд на Мениска. – Все боги хороши, лишь бы они хорошо нам служили! Велик Геракл, но и Артемида Тавропола, чудесная богиня Херсонеса, известна во всем мире!.. Слава херсонесской Деве! Осушим в честь ее фиалы!
– Слава! Слава!
Все подняли над головами фиалы и после громкого крика: «Эй, ла!» – выпили.
Автократ обтер усы и с одобрительной усмешкой обратился к Орику:
– Говорят, после прошлогоднего разгрома скифы стали послушными, как доморощенные рабы! Теперь у них и в уме нет того, чтобы напасть на Херсонес, не так ли?
– Диофант Синопеец показал им, каковы зубы у Кербера! – добавил громко Мениск.
Орик сделал неопределенный жест.
Каждый по-своему истолковал это движение. Гигиенонт кисло усмехнулся.
– Варвары живучи, – проскрипел он, – они подобны траве: растут лучше, когда их косят! Смотрите, как бы они опять не появились у стен вашего города!.. Кха-кха!..
Купцы недовольно посмотрели на говорившего. Орик стоял, как бы обдумывая его слова.
– Да, – мягко ответил он, не смотря на Гигиенонта, – скифы подавлены славными понтийскими войсками, слава царю Митридату! Но они не истреблены и еще не укрощены! Набеги с их стороны возможны. Это мы имеем в виду! Но одно можно сказать с уверенностью: что к настоящей войне скифы уже не способны, да они и не посмели бы выступить против Херсонеса из боязни гнева Митридата Великого!
Все захохотали с удовлетворением.
– Вот нагнал Диофант скифам страху!
– Теперь им ничего больше не остается, как работать на Херсонес и Понт и снабжать их скотом и хлебом!
Даже Гигиенонт удовлетворенно кивнул головой, но заметил:
– Вы правы, скифы разгромлены и устрашены. Однако не забывайте, что варвары вероломны, понятия о чести у них маленькие, да и те заимствованы у эллинов. Говорят, что до общения с греками скифы даже днем убивали друг друга, чтобы отнять понравившуюся вещь.
– Скифы – полуживотные! Они еле различают добро и зло!
– Тише, друзья, – предупредил доселе молчавший Никодим, человек с бледным полным лицом, – на корабле едут скифы!
– Да? Где они?
– Они в каюте, видимо, отдыхают. Они пересели к нам в Истре с византийского корабля… Я слыхал, что они прибыли туда из Родоса.
– Что же они так долго спят?
– Варвары спят или едят, если не пьянствуют и не убивают!
– Тсс… кажется, они идут.

2

На палубу вышли двое – молодой и старый.
Первый имел русые кудри и льняного цвета вьющуюся бородку. В чертах его чистого, красивого лица сквозила душевная мягкость. Серые глаза смотрели задумчиво, в них не было того острого внимания к окружающему, пытливого любопытства, которые так отличали эллинов от других народов. Так смотрят праздные мечтатели, обеспеченные бездельники, охотнее упражняющие свое воображение, нежели волю.
Ступив на палубу, он задержался и зевнул без стеснения. Щурился, как бы привыкая к солнечному свету. Выглядел молодой скиф живописно, чему способствовали красные шаровары с блестящим, расшитым бисером поясом и голый торс, лоснящийся под солнцем. Он походил на циркового гимнаста, готового начать свои упражнения на арене, окруженной зрителями.
– Как сильно печет солнце, – заметил он по-скифски, – можно подумать, что мы продолжаем плавание по Средиземному морю или Эгейскому. А на самом деле мы уже на далеком севере, у берегов той страны, про которую эллинские моряки любят рассказывать страшные вещи… Даже мой учитель гимнастики Тимагор перед нашим отъездом говорил с сожалением, что я еду туда, «где воду рубят мечами и оплакивают свои отмороженные ноги». Он не мог поверить, что я по своей охоте возвращаюсь на родину. А сейчас он был бы поражен, если бы почувствовал этот гиперборейский жар вместо холода!
Орик немедленно перевел гераклеотам речь скифа. Купцы в молчании разглядывали молодого красавца и его пожилого спутника, когда те прошли мимо них.
Второй был седой старик с лопатообразной бородой и блестящей лысиной. Остатки волос, что сохранились у него на затылке и около ушей, он прихватил красной тесьмой, завязав ее на лбу. Сутулая, но крепкая фигура старика казалась неуклюжей в том одеянии, которое он носил. Замшевые шаровары, засаленные и нуждающиеся в ремонте, висели грубыми складками и были заправлены в мягкие сапоги. Потертый неопределенного цвета кафтан, наброшенный на плечи, сзади был помят, спереди широко распахнут, так что был виден толстый, как седельная подпруга, пояс из воловьей кожи, украшенный медными бляхами. На поясе слева висел короткий меч – акинак, справа оселок и кружка для питья.
– Погляди, князь, – хрипло пробасил старик, показывая на море черным пальцем, – Фагимасад сердится. Эк, разогнал своих посыльных!
– Греки говорят, что это Протей, пастух Посейдона, загоняет в стойло морских коней. Только мне кажется, что дельфины мало похожи на коней!
– Возможно, ночью грянет буря… Но нам она не страшна, к ночи мы уже будем в Керкинитиде, на родной земле.
– Что ж, – беззаботно возразил молодой человек, – в буре есть своя красота! Я хотел бы испытать бурю на скифском море и увидеть, как умеет гневаться старый Фагимасад-Посейдон!
– Неладно говоришь, сын мой. Никогда не напрашивайся на беду. Она имеет тонкий слух, сразу услышит твои слова и падет на твою голову. На бурю хорошо смотреть со стороны, так же как и на битву… А на этих эллинских плавучих гробах я всегда чувствую себя пищей для рыб.
– Ты, как врожденный степняк, не любишь моря. Вспомни, по преданию, мудрый царевич Анахарсис считал плавающих по морю почти мертвыми.
– Покойный царь Скилур часто говорил, что Скифия должна иметь свои корабли и своих моряков. Но и он, как все мы, чувствовал себя хорошо лишь среди степи, сидя верхом на добром коне. Ах, мой юный князь! Я уже старик, но сегодня мое сердце бьется совсем так же, как в прежние годы!.. Одна мысль о том, что я скоро увижу родные места, волнует меня, словно молодого парня женщина! Мы были на Родосе, в Афинах, в Милете, но все их красивые дома, сады и капища не стоят одной ночевки под звездами родины. Хорошо иметь родину, а такую, как наша, – особенно. Воспоминания о ней согревают даже на чужбине… Чувствуешь ли ты это? Остался ли ты скифом-сколотом, чего хотел твой отец Иданак, или чужбина сделала тебя эллином?
– Нет, старик, я не эллин, я сколот и тоже радуюсь возвращению домой. Но не скрою, что отвык от Скифии, воспоминания о ней кажутся мне сном, а люди, которых я знал когда-то, – тенями… А вот эллинские города, да и сами эллины, с их хитростью и лицемерием, это явь, действительность!.. Я привык быть среди эллинов, слышать их речь, толкаться на шумных площадях и не могу представить, как буду чувствовать себя в юрте среди пустыни.
– Скифия не пустыня, Фарзой, – сурово возразил старик, хмуря брови, – кто родился и вырос в степи, для того она полна жизни и движения! Там, – показал он рукой на восток, – твой народ, могилы твоих предков, твои боги!
И, подумав, пробормотал самому себе:
– Да, ты слишком долго дышал чужим воздухом. И я начинаю сомневаться: выполнил ли я завет твоего отца – воспитать тебя скифом! Боюсь, что ты ускользнул от меня. Ты попал в силки эллинских обычаев и привязался к чужому образу жизни! О Эллада! Если ты не можешь превратить человека в раба и посадить его в эргастерий, то порабощаешь хотя бы душу его, обманываешь его лживым блеском своей жизни!
Князь с улыбкой обнял своего дядьку.
– Не печалься, Марсак, – сказал он, – того, кто поручил тебе сопровождать и воспитывать меня, уже нет. Отец умер, царь Скилур – тоже. Но я еще раз говорю тебе, что я бывал в греческих храмах из любопытства, но не для того, чтобы поклониться их кумирам. Своим богам я не изменял, как это сделали Скил и Анахарсис, если только они в самом деле существовали, не приносил жертв никому, кроме Зевса, не наряжался в скоморошьи одежды и не плясал на вакханалиях… Мои предки были прибрежными сколотами, такой же и я… Но я забыл правила степной жизни, отвык от них и, пожалуй, уже не смогу пить кровь, смешанную с молоком, или сдирать с убитого врага кожу, чтобы обтянуть ею колчан.
– Ну-ну, – продолжал хмуриться старик, – я хочу верить в лучшее! Ты – родовой князь, тебе не придется делать того, что выполняют простые воины… А потом – ты должен знать, что сколоты снимают с головы мертвого врага кусок кожи, а твои культурные греки дерут шкуру живьем с целых народов сразу! Знаем мы эту культуру, эллинскую и римскую, она крепко пахнет кровью и эргастериями!.. Не так ли?
– Может, и так, но, Марсак, ведь и ты во многом изменил обычаям «царских скифов»!
– Что? Ты шутишь, князь?
– Нет, не шучу. Ты пристрастился к эллинской кухне и, думаю, заливную рыбу по-афински или соус с заморским перцем предпочтешь куску кислого скифского сыра, в котором немало испорченного творога и овечьей шерсти!
Старый сколот пожал плечами. Фарзой рассмеялся.
– Только в одном, мой степной богатырь, ты всегда останешься верным себе, хотя бы и находился на чужбине…
– Ага, в чем же, сын мой?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55
Загрузка...
научные статьи:   закон пассионарности и закон завоевания этносазакон о последствиях любой катастрофы и  идеальная школа


загрузка...

А-П

П-Я