https://wodolei.ru/brands/Royal-Bath/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он жаждал эту женщину; он желал ее так,
как ни одну красавицу в мире; он был готов остаться с ней навсегда,
согревать ее, любить, делиться своей кровью...
Ее клыки неторопливо, по-хозяйски коснулись горла Конана. Она не
спешила; жаркая трепещущая добыча была тут, рядом, обещая двойное
наслаждение: блаженство соития и вкус свежей крови. Сосать солоноватую
теплую жидкость, ощущая, как содрогается в оргазме, бьется и слабеет
могучее тело... как покидает его жизнь... как холодеет плоть... Что могло
быть прекраснее! Только чувство насыщения и сонный покой, сладкая дремота,
томительная расслабленность членов, терпеливое ожидание новой жертвы...
Звон!
Яростный звон обрушился на Конана. Серебряные колокола гремели,
грохотали, раздирая небеса тревожными раскатами; казалось, мир превратился
в один гигантский ледник, в чудовищный кристалл хрусталя, тут же
разбившийся на мириады осколков, с гулом и перезвоном рухнувших в
неведомую бездну. В этих звуках слышался и лязг стали, мерный топот копыт
атакующей конницы, звонкие трели боевых горнов, свист рассекающих воздух
стрел... Очнувшись, киммериец оттолкнул ведьму и сел, удерживая ее на
расстоянии вытянутой руки. Его ладонь лежала на горле Инилли.
Суккуб! Теперь он ясно видел клыки, выступавшие меж кроваво-красных
губ, скрюченные, словно когти, пальцы, багровые отсветы в глазах...
Суккуб, проклятая тварь! Кровопийца, потаскуха! Едва не зачаровала его!
Если б не этот звон...
Он быстро оглянулся. Звенели его клинки; сейчас их мелодия казалась
едва слышной, но все еще различимой. Непонятно, что порождало эти
тревожные протяжные звуки - оба стальных лезвия были совершенно
неподвижны, только голубоватые сполохи ритмично пробегали от рукоятей к
остриям.
Повернувшись к суккубу, Конан слегка стиснул пальцы, с мстительным
наслаждением ощущая пронизавшую ведьму дрожь.
- Ну что, так хорошо? - с усмешкой спросил он.
- Глу-пе-ец... - прохрипела Инилли, и киммериец ослабил хватку. -
Глупец... Ты отказываешься от дара счастливой смерти? Безболезненной
прекрасной смерти в моих объятиях?
- Я предпочитаю счастливую жизнь. Прекрасную жизнь и объятия
настоящих женщин, а не ночного вампира.
Пальцы варвара снова начали сжиматься, и ведьма, широко разинув
клыкастую пасть, простонала:
- От-пус-ти! Глу-пе-ец! От-пус-ти!
- Нет! Ты же просила, чтоб я тебя погрел, так? И помнишь, что я тебе
ответил?
- От-пус-ти! Жал-кий... жал-кий... ку-сок... мя-са... Пи-ща...
- Я поклялся Кромом, что никто не согреет тебя лучше по эту и по ту
сторону Вилайета! - на губах Конана играла жестокая ухмылка. - Кром - это
мой бог, милашка, и я не хочу его обманывать... Тебе будет жарко, очень
жарко!
Он встал, одним движением огромной руки свернул шею суккубу и бросил
обмякшее тело в костер. Некоторое время он всматривался в призрачную
плоть, что корчилась и таяла в огне, затем его глаза обратились к мечам,
по-прежнему лежавшим на дорожном мешке. Клинки больше не звенели, и
сполохи тоже погасли.

15. НАСТАВНИК
Тянулись дни, томительные, как неволя в гладиаторской казарме Хаббы;
взмахом черных крыл отлетали ночи. Конан то брел по пескам, по бесконечным
пологим барханам и каменистым осыпям, то проваливался в сон, мучительный и
неглубокий, не приносивший ни отдыха, ни облегчения. Ему виделись кошмары:
огненное жерло кардальского вулкана, гигантские чешуйчатые гады,
выползающие из-под земли; чудовища с грозно разверстыми пастями,
извергающие пламя; драконы, закованные в роговую зеленоватую броню;
демоны, что жадно следили за одиноким путником с пылающих небес. Иногда
над ним склонялось лицо Инилли - прекрасное, беломраморное, холодное; в
жутком полусне-полубреду он наблюдал за тем, как раздвигаются ее пунцовые
губы, обнажая острые клыки, как пасть суккуба медленно-медленно
приближается к его шее - к тому месту, где бились наполненные горячей
кровью жилки... Как и прежде, странное чувство охватывало киммерийца; ему
хотелось разбить череп ведьмы могучим ударом кулака и, в то же время,
слиться с ней, познать до конца эту прекрасную плоть, манящую и
отталкивающую одновременно.
После ночлега у разрушенной башни гирканский конек, верный сотоварищ
Конана, протянул еще пять дней - без травы и почти без воды. Это было
великим подспорьем; за такое время путник преодолел не один десяток тысяч
шагов и находился теперь в самом центре пустыни, за которой вздымались
остроконечные пики горного хребта. Когда лошадь начала спотыкаться через
шаг, киммериец забил ее, напился крови, вырезал с ляжек несколько полос
мяса и подсушил их на солнце. В тот вечер ему пришлось расстаться не
только со своим скакуном, но и с большей частью поклажи; теперь он нес два
последних бурдюка с водой, скудные запасы пищи, оружие да колючий
волосяной аркан. Эта веревка, расстеленная кольцом на песке, спасала его
ночью от змей.
Пустыня, по которой он странствовал, тянулась к северу на много
дневных переходов. Тут не было ни воды, ни растительности, ни животных -
кроме все тех же змей, мерзких гадов толщиной в руку, которые питались
неведомо чем. Конан полагал, что они пожирали друг друга, однако это не
объясняло их многочисленности. К счастью, змеи выползали на поверхность
только ночью, когда песок немного остывал, и волосяная веревка служила
хорошей защитой от них.
Киммерийцу же приходилось путешествовать днем, под палящим солнцем.
Возможно, ночами идти было бы легче, но тогда в светлое время ему пришлось
бы спать, а в этой пустыне ему не встретилось ни скал, ни больших валунов
- ничего, что давало бы хоть клочок тени. На многие тысячи шагов тянулись
пески, ровные и сыпучие; их сменяли пологие барханы, похожие на застывшие
морские валы, либо каменистая почва, покрытая щебнем, иссеченная
трещинами. Идти по мелким камням было труднее всего; обувь Конана вскоре
не выдержала, и теперь, пересекая щебеночные осыпи, он оставлял за собой
кровавый след.
Но все это - и жажда, и раны, и палящее солнце - казалось ему не
стоящим внимания. Он не сомневался, что дойдет; он чувствовал меру своих
сил и верил, что их хватит, чтобы на равных потягаться с пустыней. Еще
Конана поддерживала мысль о том, что многие прошли этой дорогой до него -
десятки, если не сотни людей. Троих он знал сам, и хотя все трое были
крепкими людьми, родились они все же не в Киммерии. Да, эти люди
относились к могучей породе - и аквилонец Фарал, странник в сером плаще, и
Маленький Брат, хитроумный бритунец, и Рагар из Аргоса по прозвищу Утес;
однако Конан полагал, что он сильнее любого из этой троицы. Они больше
знали и больше умели, им подчинялись таинственные силы Мироздания и,
возможно, они лучше владели оружием; но путешествие в пустыне требовало
прежде всего выносливости и грубой физической мощи. Итак, обладая и тем, и
другим, Конан не сомневался, что повторит путь, которым прошли прежние
Ученики.
Тем не менее, он был осторожен и расчетлив, как истый варвар,
всосавший с материнским молоком умение выживать всюду - даже там, где
околеет с голода волк и высохнет на солнце ящерица. Главной заботой была
вода - и Конан пил ее крохотными глотками, утром и вечером, не позволяя
себе прикоснуться к бурдюкам во время дневного перехода. Он знал, что без
воды не сможет есть - чтобы протолкнуть в глотку сушеное мясо, нужно было
хоть немного ее смочить. В любом другом месте ему удалось бы выдержать без
воды восемь или десять дней и вдвое дольше - без пищи, но жаркое солнце
пустыни выкачивало влагу из тела словно насос; тут он мог рассчитывать на
два-три дня, не больше.
Бурдюки тем временем пустели, и вскоре, распоров их ножом, киммериец
слизал последние капли воды. Это его не обеспокоило; на горизонте уже
темнела иззубренная темная полоска гор. Еще немного, и он до них
доберется, доковыляет, доползет... Однако последнее его не устраивало; ему
хотелось появиться перед Учителем твердо держась на ногах, подобно
человеку, а не ползучему гаду. Может быть, эта жуткая дорога по пустыне
являлась своего рода испытанием, проверкой мужества и упорства будущего
ученика? Если так, думал Конан, надо приберечь капельку сил, чтобы
встретиться с наставником достойно, как положено воину, привыкшему
переносить тяготы долгих и трудных походов.
Памятуя об этом, он исхитрился ночью изловить змею. Большой риск,
если учесть размеры и подвижность пустынных гадов, струившихся по песку
точно черные молнии; но Конан оказался быстрее. Освежевав свою добычу, он
съел ее сырой, ибо ни веток, ни травы тут не было, и наутро с новыми
силами отправился в путь. Змеиная плоть показалась ему отвратительной, но
у нее было одно достоинство: холодная и скользкая, она немного утолила
палящую жажду.
Но вскоре жажда вернулась. Она терзала его без перерыва, будто
голодный зверь, раскаленными клещами сжимала горло, впивалась в желудок,
моливший о капле влаги; от нее трескались губы, язык становился похожим на
вбитый в горло кол. Конан, однако, двигался вперед, к выраставшему на
севере горному хребту, упрямо переставляя ноги и стараясь не думать о
воде; тем не менее, потоки и водопады всего мира звенели у него в ушах.
Наконец пришел день, когда в воздухе повеяло запахом нагретого камня
и песчаный грунт под дырявыми подошвами сапог словно бы стал плотнее.
Конан поднял голову, смахнул пот со лба и огляделся.
Перед ним, упираясь в небеса изрезанной вершиной, вставал огромный
бурый конус древнего вулкана. Его пологие склоны, где - сравнительно
ровные, где - покрытые трещинами или бугрящиеся уступами и карнизами,
уходили вверх, обожженные солнцем, иссеченные ветрами; следы старых
лавовых потоков казались застывшими реками с темной водой. Над макушкой
каменного исполина киммериец не заметил ни дыма, ни дрожания нагретого
воздуха: вулкан был мертв, и мертв давно. Впрочем, быть может, он всего
лишь задремал? Уснул тысячелетним сном, как умеют спать только горы?
За вулканическим конусом вздымался горный хребет, темная мрачная
стена, протянувшаяся с запада на восток; зубчатые башни, неприступные
замки из гранита и базальта, остроконечные клыки скал, водопады осыпей,
серые, бурые и черные утесы. Ни травинки, ни деревца, один лишь
безжизненный камень, такой же мертвый и унылый, как склоны вулкана... Но
нет! Его темную коническую тушу у самого подножья рассекала зеленая
полоска, ясно различимый мазок, нанесенный кистью некоего милосердного
божества. Оступаясь, еле волоча ноги, киммериец побрел по песку, не сводя
воспаленных глаз с этой яркой ленточки, сулившей покой и прохладу.
Глоток воды! Теперь он страстно мечтал о нем, он чувствовал, как
влага касается пересохших губ, ощущал ее упоительно-свежий запах... Он
видел ручей, струившийся среди травы, слышал звонкие трели водопада,
вдыхал насыщенный холодными парами воздух, что клубится над колодцем...
Потом наваждение кончалось, и распухший язык вновь становился кляпом,
забитым в глотку; судорожно пытаясь сглотнуть слюну, Конан делал еще один
шаг, еще и еще, с трудом переставляя непослушные ноги. Однако зеленая
полоска на склоне горы постепенно приближалась.
Солнце прошло зенит, когда он наконец добрел до обрывистого подножья
горы. Теперь перед ним возвышалась довольно большая терраса, заросшая
высокими деревьями и травой; она уходила влево и вправо изогнутым
полумесяцем, тянувшимся на добрых полторы или две тысячи шагов.
Сравнительно с гигантским конусом вулкана терраса была невысока, примерно
в десяток длин копья - даже теперь, полумертвым, Конан мог бы забросить
булыжник в шелестевшие на ее краю травы. Темную базальтовую стену,
подпиравшую эту площадку, рассекала широкая лестница, вырубленная прямо в
скале; ее ступени были выщерблены, тут и там бурый камень пересекали
разломы, нижняя часть, заметенная песком, выглядела полуразрушенной.
С того места, где находился сейчас киммериец, можно было разглядеть,
что лестница тянется на довольно значительную высоту; она вела на террасу
с садом и дальше, на вторую площадку и нависавшую над ней третью. Эти
верхние карнизы казались гораздо меньше нижнего, поросшего зеленью, и
выглядели пустынными; лишь на среднем Конану удалось разглядеть одинокое
дерево и какой-то кустарник.
Едва шевеля ногами, он направился к лестнице и начал карабкаться
вверх. Преодолеть первые ступени было нелегко; песок сыпался из-под
подошв, сапоги скользили по отполированному временем и ветрами камню.
Потом дело пошло легче, и киммериец, обливаясь потом, очутился наконец в
саду, на прямой и довольно широкой дорожке, что вела к следующему
лестничному маршу.
Восхитительная истома охватила его. Казалось, поднявшись чуть-чуть
над жаркой, засыпанной раскаленным песком равниной, он попал совсем в иной
мир, благоухающий, свежий и зеленый; земля тут была покрыта не бесплодным
щебнем, а сочной травой, густые кроны деревьев скрывали безжалостное
жаркое небо, и где-то неподалеку слышалось журчанье ручья.
Вода! Не бред, не мираж, не фантомное видение изнемогающего от жажды
путника - настоящая вода! Конан прислушался к серебряному перезвону струй,
и на миг разум его затмился. Он сделал шаг, другой, потом замер и, упрямо
сжав потрескавшиеся губы, решительно направился к ступеням. Вода подождет!
Хоть жажда томила его, первым делом он хотел увидеть господина и хозяина
сих благословенных мест.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81


А-П

П-Я