научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/sistemy_sliva/sifon-dlya-rakoviny/ploskie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


И тогда Мейсон отдал тихую команду, и бойцы бесшумно выползли из своего окопа.
Если чудеса возможны, то они такое чудо совершили. Рассыпавшись веером, они, прикрываясь только травой, приблизились вплотную к траншеям.
Посади противник на дерево хоть одного снайпера, их атаку пресекли бы в самом начале. Но, к счастью, на деревьях снайперов не было. Им удалось подползти к самому брустверу траншеи. Расчет Мейсона оказался верен солдаты противника завтракали, и Мейсон слышал звяканье котелков и веселый разговор. Опасности они не почувствовачи.
Мейсон осторожно вытащил из подсумка гранату и выдернул кольцо. Там, в траншее, кто-то сострил:
- Интересно, этот "Болотный оборотень"
жрет кашу или нет? Если жрет, то наверняка заявится на обед.
В ответ послышался громкий смех. Это разозлило Мейсона - он действительно уже сутки ничего не ел. И тогда он набрал в грудь побольше воздуха и... Странный гортанный звук разорвал тишину и оборвался на пронзительно-высокой ноте. И тотчас еще десяток глоток ответили ему.
От этого воя даже у самого Мейсона пробежали холодные мурашки по коже, а у тех, в траншеях, наверняка волосы встали дыбом и заледенела кровь.
Мейсон швырнул гранату под ноги солдатам, оцепеневшим от ужаса и позабывшим про свои котелки. Дождавшись, когда над головой прошелестят осколки, он вскочил и ринулся вперед. Он мчался громадными скачками, круша прикладом все, что попадалось на пути. Потом на ходу швырнул гранату во вторую траншею, упал, снова ринулся вперед, перескочил траншею и лицом к лицу столкнулся с молодым смуглолицым офицером.
Офицер, по-видимому, отлучался куда-то и торопился к своим солдатам. На лице офицера не отразилось ни удивления, ни испуга. Он просто не успел испугаться, когда Мейсон ударил его прикладом в лицо. Удар получился страшный - приклад разлетелся, а на Мейсона брызнули теплые тяжелые капли: кровь вперемешку со студенистой мозговой кашей.
Вслед за офицером поспевал ординарец - громадного роста парняга. Этот, полагаясь на свою силу, не стал срывать автомат, а попросту попытался остановить Мейсона, пустив в ход мощные ручищи. Мейсон стремительно нырнул под расставленные объятия и вынырнул уже за спиной ординарца. Длинный клинок ножа сверкнул на солнце, описал дугу и упал на затылок бедняги, круша хрупкие шейные позвонки.
Мейсон даже не оглянулся. Он был уже у самой трясины. И, погрузив в болотную жижу руки, стал судорожно шарить в поисках притопленной доски-серфа.
Вот она! Еще взмах ножа! Стебель лианы, держащий доску, рассечен. Так. Крепления в порядке. Вот весло.
Мейсон уперся коленом в колодку, быстро застегнул ремни, тяжелые шаги к болоту подбежал Доули, за ним - шестеро уцелевших. Подождав, когда последняя фигура, припав на одно колено к серфу, устремится в глубь бескрайнего болота, Мейсон помчался вслед за ними.
Он несся словно глиссер, рассыпая веером брызги бурой воды и грязи, и отмахал уже ярдок триста, когда сзади захлопали выстрелы. Пули свистели возле ушей, взбивали фонтанчики по бокам и впереди, но вреда не причиняли. А Мейсон уходил дальше и дальше. Стрельба позади стала затихать, пока не прекратилась совсем...
Мейсон видел несколько фигур в защитных комбинезонах, удаляющихся в глубь болота, по маршруту, отработанному с Доули, сам он шел замыкающим и уже счел себя вне опасности - и тут последний выстрел вместе со звуком донес и обжигающую боль в правой голени. И боль эта с каждым движением становилась все острей и острей. Она жадно терзала клыками кость, рвала ее на части и ползла все выше.
Мейсон остановился и на ощупь затянул ремешок под коленом потуже: теперь этот ремешок выполнял роль жгута. Потом снова двинулся вперед, но уже медленней. Не хватало воздуха. Он задыхался и широко раскрытым ртом пытался выхватить из зловонных болотных миазмов хоть глоток чистого кислорода. Темп движения все падал.
Затем Мейсон почувствовал, что не может больше двигаться. Глаза застилала красная пелена, в висках стучало так, словно кто-то пытался кайлом пробить себе ход из черепа наружу. По спине струйками стекал липкий пот.
Мейсон отстегнул крепление и лег животом на доску, уткнувшись лицом в ее мокрую скользкую поверхность...
Очнулся Мейсон от того, что неведомый странный запах вполз в ноздри. Чудесное благоухание струилось ручейком, заполняло мозг и вытесняло из него даже боль. И Мейсон, не в силах оторвать головы от мокрой доски, стал грести руками, медленно двигаясь на запах.
Он долго греб так, пока доска не уткнулась во что-то твердое. Тогда он на четвереньках переполз на берег и рухнул, потеряв сознание.
А когда открыл глаза, то сразу понял, что в окружающем его мире произошла странная перемена. Что-то вносило непонятную дисгармонию, и Мейсон долго напряженно соображал - что именно? И наконец сообразил.
Тишина и запах.
Он находился на небольшом островке. Такие островки часто встречаются прямо в сердце непроходимых трясин и служат пристанищем насекомых и гадов. Но здесь ни один москит, ни одна мошка не нарушали торжественной тишины.
Над болотами никогда не умолкал ровный тихий гул, издаваемый миллиардами насекомых. Болото всегда было царством москитов, и ни одно живое существо не могло нарушить границы этого царства, не поплатившись шкурой - если она, конечно, не была защищена. Но здесь, на острове, царствовал другой владыка.
Этим владыкой был запах. Густой сладкий аромат пропитал все вокруг и вытеснил "болотных братцев" с их исконной территории.
Провидение, заставившее Мейсона тащить с собой аптечку, теперь могло спасти ему жизнь, и Мейсон, возблагодарив судьбу, принялся за дело.
Шагах в десяти от него торчало на голом месте чахлое деревце. К нему Мейсон и пополз, волоча раненую ногу. Сняв ранец, он подтянулся и оперся спиной о ствол.
За двадцать лет службы Мейсон многому научился, в том числе и полевой хирургии. Он сам был трижды ранен - и бесчисленное количество раз оказывал помощь раненым товарищам.
Прежде всего он обнажил вену на руке и ввел большую дозу антибиотика и сильный наркотик.
Затем разрезал ножом штанину и осмотрел рану.
Пуля прошла навылет, раздробив по ходу большеберцовую кость. Но, слава Богу, артерия, кажется, уцелела. Осколки кости белели на дне раны под вывороченным куском кожи.
Мейсон обколол рану раствором анастетика с антибиотиком, промыл дезинфектором и принялся, как умел, составлять обломки. В аптечке была проволочная шина, при помощи которой он и надеялся удержать их на месте.
Эта процедура, несмотря на все анальгетики, причиняла нестерпимую боль. Мейсон трижды терял сознание, но все же ему удалось прибинтовать шину. Потом он еще раз промыл рану, уложил сверху толстый слой марли и обессиленно откинулся навзничь. Полежав так минут десять, он расстегнул на груди комбинезон и достал из нагрудного кармана измятую пачку сигарет. В пачке осталось всего четыре сигареты. Он разломил одну пополам и закурил.
Не стоило этого делать: едва Мейсон затянулся, как голова его предательски пошла кругом, а к горлу подкатился противный комок. Мейсона вырвало, а потом он уже в который раз впал в забытье.
С этого момента время потеряло над Мейсоном власть. Времени он попросту не ощущал. Дни и ночи тянулись в каком-то бредовом сне. В бреду перед ним бесконечной вереницей мелькали чьито лица - знакомые и незнакомые, силуэты фигур и зданий.
С некоторыми призраками Мейсон вступал в длинные бессмысленные споры, но еще чаще он бежал куда-то от лохматых чудовищ с собачьими головами. С клыков призраков стекала тягучая зловонная слюна, разинутые пасти извергали огонь. И Мейсон убегал. Бежал по бесконечным песчаным дюнам к странному сооружению вдалеке. А ноги вязли в песке, тяжелели, он падал, а клыки впивались в тело...
Но Мейсон хотел жить. Его здоровое тело протестовало, вопило и... боролось. Мозг не мог управлять телом - им управлял инстинкт. И тогда на считанные минуты Мейсон приходил в себя и делал то, что было необходимо для жизни тела.
Воду он черпал из лужи. Стоило только протянуть руку, подождать, пока фляга наполнится, и напиться мутной, отдающей тухлыми яйцами воды. Но прежде чем поднести флягу к потрескавшимся от жара губам, Мейсон никогда не забывал бросить на дно таблетку-дезинфектор, дать воде отстояться, и лишь потом жадно пил. Он не осознавал, зачем поступает именно так, но это было заложено в его подкорке.
Иногда наступало полное просветление, и тогда Мейсон делал перевязку. В ранце, среди медикаментов, были и полиэтиленовые пакеты с кровезаменителями. Такой пакет соединялся с системой для переливания. Нужно было только попасть иглой в вену и сунуть пакет под себя. И Мейсон, несмотря на озноб и дрожь в руках, успевал сделать инъекцию, и тогда с каждой каплей раствора в его сосуды вливалась жизнь. Но уже через мгновение он не помнил, происходило ли это на самом деле или пригрезилось в бреду.
А потом, как-то совершенно просто и неожиданно, Мейсон обрел сознание и почувствовал, что голова совершенно чиста. К нему вернулась и ясность мысли, и ощущение реальности происходящего. Только тело сковывала непреодолимая слабость. Руки и ноги налились свинцом. Они отказывались повиноваться. А потом потяжелели веки. Мейсон не стал бороться с этой тяжестью.
Он смежил веки и... уснул. И это был здоровый сон, без сновидений и кошмаров.
Когда Мейсон проснулся, то отчетливо осознал - выжил и в этот раз. Теперь страшно захотелось есть. Ватными руками он достал из ранца банку с мясными консервами. Остались еще три такие банки, но Мейсон знал - этого хватит, чтобы обрести утерянную силу, и тогда он сумеет найти пропитание даже на этом вонючем болоте.
А сил, казалось, вовсе не было - чтобы вскрыть проклятую банку ножом, потребовался добрый час.
Он проглотил три ложки мясного фарша и опять почувствовал непреодолимую тягу ко сну.
Выспавшись, решил, что теперь ему вполне по силам соорудить небольшой костерок.
В волшебном ранце он всегда таскал запас сухого спирта. Соорудив костерок, Мейсон разогрел консервы и с аппетитом уничтожил всю банку.
Потом в этой же банке вскипятил воду. В нагрудном кармане, рядом с сигаретами, хранились несколько пакетиков с растворимым кофе. Верх блаженства!
Затем, впервые за столько дней, Мейсон с удовольствием покурил и занялся перевязкой.
Рана еще кое-где гноилась, но вокруг островков гноя уже формировались крупные гранулы сочно-красной ткани - верный признак заживления. Самое удивительное: кость, по-видимому, срасталась, и Мейсон с удовлетворением ощупал плотный бугорок, образовавшийся на месте перелома - костную мозоль. И гангрена теперь не грозила - организм справился и с раной, и с инфекцией.
Через несколько дней Мейсон уже смог проковылять, опираясь на самодельный костыль, в глубь островка.
Запах, приведший на остров Мейсона, значительно ослабел, но по-прежнему ни одного москита Мейсон поблизости не заметил.
Островок небольшой - шагов двести в ширину и столько же в длину. Прямо посредине островка, под густой сеткой лиан, сплелись кронами несколько чахлых ив Гумбольдта. Из этих зарослей и исходил таинственный запах.
Мейсон, щадя раненую ногу, осторожно протиснулся между стволами, цепляясь свободной рукой за лианы, раздвинул ветви и ахнул...
Деревья живой изгородью окружили крохотную полянку. В ее центре росло нечто такое, что Мейсон без колебаний назвал бы восьмым чудом света.
Судя по всему, это была орхидея, но орхидея невиданной красоты и величины. Здесь, посреди затерянного в малярийных болотах островка, она казалась чудесным пришельцем из других, неземных миров или творением великого мастера, спрятавшего свое детище от чужих глаз.
Хрупкий, нежный стебель орхидеи склонился набок под тяжестью соцветия, а цветок будто бы погрузился в тягостные раздумья о своем величественном одиночестве.
Орхидея росла прямо на земле, а не свисала с ветвей, как обычно. С ног до головы она укуталась в траурный балахон. Черный цвет ее убранства был столь глубоким, что тонкий золотой ободок, окаймляющий лепестки, казалось, светился фосфорическим свечением. Правильность и четкость линий была изумительной - словно лепестки вырезали из тончайшей металлической фольги. Это сходство усиливалось абсолютной неподвижностью соцветий, которую не смел нарушить легкомысленный ветерок.
Стройный стержень пестика, увенчанный золотой маленькой короной, робко выглядывал изза лепестков и поблескивал красными крапинками пыльцы.
Мейсон попробовал подобраться поближе к чудесному растению. Но едва он сделал несколько шагов, как почувствовал, что от сладкого дурмана у него закружилась голова.
Мейсон испуганно заковылял на прежнее место. Тут, среди деревьев-уродцев, запах ослабевал, и Мейсон смог вволю насладиться созерцанием чудного цветка, такого гордого и неприступного...
И тут он вспомнил! Да... Профессор Шрейдерман что-то говорил... Стоп! Черная королевская орхидея! Ни в одном гербарии мира, утверждал Шрейдерман, вы ее не сыщете. Ботаник, описавший черную орхидею, давно умер, а единственный экземпляр, который он пытался вывезти в Старый Свет, к несчастью, утонул при переправе через Рио-Негру.
Европейские ученые сочли описание коллеги за досужую выдумку: доказательств никаких. Но Шрейдерман верил в существование черной королевской орхидеи. Не только потому, что был убежден в честности ученого собрата, но и потому, что слышал от местных индейцев легенду о "цветкебожестве", "черном повелителе духов болота".
Встреча с этим божеством считалась у туземцев дурным предзнаменованием. Тот же, кто рискнет приблизиться к черному цветку, будет на месте поражен невидимой отравленной стрелой.
Что ж, теперь Мейсон понимал, откуда появилась легенда и что это за "невидимая отравленная стрела". Эх! Сюда бы профессора Шрейдермана, он-то уж не упустил бы своего шанса. Но он, Мейсон, заберет цветок с собой, когда тронется в путь.
Орхидея выделяет в воздух какие-то эфирные и наркотические масла ничего, он подберется к ней.
Мейсон вовсе не собирался делать вклад в науку. Этот цветок будет служить ему трофеем - напоминанием, и... в конце концов... ведь именно орхидея спасла ему жизнь.
Еще месяц длилась эта "робинзонада". Особых забот такая жизнь ему не доставляла. Пища под рукой: он ловил жирных болотных ужей и, размозжив им голову костылем, потрошил и готовил в банке из-под консервов замечательный бульон.
А на второе - вареное или печеное мясо. Конечно, у обычного человека такая пища вызывала только позывы на рвоту. Но Мейсон мог пожаловаться разве что на некоторое однообразие блюд, впрочем, это не помешало ему значительно прибавить в весе.
Он часами валялся на подстилке из веток и размышлял. Раньше у него не хватало на это времени, зато теперь времени было в избытке. И одна мысль все чаще и чаще стала навещать его голову, а потом поселилась в ней насовсем. Как ни странно, но это была банальная мысль о смысле жизни.
Когда твой счет перевалил за сорок, итоги подводить вроде бы рановато, но задуматься, в какой банк вложить остаток, стоит. Бог знает, может, в голове Мейсона окончательно развинтился какой-то винтик, и от этого все там повернулось на сто восемьдесят градусов, но ему вдруг стало жаль себя. А еще он понял, что кочевая жизнь опротивела ему до невозможности. А что, собственно, в этой жизни было хорошего? Пот и кровь, кровь и пот, и снова кровь - своя и чужая.
И никакой отдачи. Ни семьи, ни детей. И дома тоже не было. И даже похвалу он слышал чаще всего из уст таких подонков, что после их лестных слов хотелось вымыться.
А зачем он убил того смуглолицего парнишкуофицера? Не мог просто отбросить его в сторону?
Мог. И все-таки убил. И разве его одного? Конечно, перед ним всегда были враги, а сейчас до смерти хотелось видеть хоть одного друга. Но... друзей по сути, не было.
Нога срасталась медленно и все еще болела при каждом неловком шаге. Но Мейсон решил уходить с острова. Собрав более чем скромные пожитки, он смазал доску, проверил прочность креплений, почистил "кольт" и нанес визит к черной орхидее, чтобы пригласить ее в спутницы.
Запах за это время уже настолько ослабел, что на остров стали наведываться москиты. Но вблизи цветок еще дивно благоухал. Мейсон, зажав нос, приблизился к нему вплотную и еще раз залюбовался чудесным растением.
Лепестки орхидеи, уже чуть тронутые тленом, несколько утратили прежний, ни с чем не сравнимый блеск, ржавые пятнышки, первые предвестники гниения, кое-где просачивались на глянцевой поверхности. Но все равно - орхидея была прекрасна и неповторима!
Мейсон с сожалением вздохнул, вынул нож, и... мутная слеза капнула из среза на землю. Он бережно укутал цветок в полиэтилен и аккуратно закрепил в ранце.
Генеральских шевронов Мейсон так и не заслужил...
...Слушали Бруксоны хорошо, вроде как с пониманием и сопереживанием. Но чувствовал Мейсон, что самое главное до них не доходит. Наверное, потому, что до сих пор Мейсон не смог сам для себя сформулировать, как именно связаны между собой дни болезненного одиночества, наполненного запахом черной орхидеи, с решением оборвать военную карьеру. Знал он точно, что такая связь есть, что в душе уже все сложилось и сопоставилось, но заглядывать себе в душу полковник не любил и не умел.
Но уже то, что он решился вот так поговорить, выговориться, означало приближение некоей перемены в нем самом.
Так же, впрочем, как то, что он все годы отставки сохранял себя как боевую машину - и то, что резко и решительно, хотя и не переступая черты настоящей войны, "оторвался" на негодяях из команды Фрэнки и на нем самом.
"Мерседес" полковник не оставлял перед своим или бруксоновским домом держал в гараже, запираемом фотоэлементом. Но пройти три квартала по вечерней пустой Гарден-стрит стоило большого напряжения. Очень большого.
Дом... Вроде все спокойно. Чужих в доме нет.
"Сторожки" у входных дверей и у секретного окошка не тронуты. Но что-то все же настораживает. Что? Дверь гаража? Мейсон посветил тонким потайным фонариком на участки двери, где тоже были установлены едва заметные сторожки - нет, все на месте. Что же придумали ребята Фрэнки?
Полковник поднял голову - и вдруг упал плашмя, мгновенно перекатился и забился в непроглядную древесную тень.
Две тяжелые винтовочные пули расплющились о стальную дверь гаража. Выстрелов не слышно: видимо, снайперская винтовка с глушителем.
И, естественно, с ночным прицелом. У гаража - едва ли не единственное место на участке, просматриваемое сквозь кроны деревьев издалека.
Снайпер знает, что промахнулся. Знает что за полсекунды между выходом пули из ствола и попаданием Мейсон успел уклониться. Упасть Вторая пуля попала в дверь всего на три дюйма от земли - но цель уже ускользнула. Значит? Значит, третьего выстрела сейчас не будет. Снайпер меняет позицию - или вообще откладывает охоту до следующего раза.
Мейсон, безошибочно просчитав вероятный сектор обстрела, проскользнул к "секретному"
окну ванной и забрался в дом.
Поднялся наверх, принял душ и, укутавшись в махровый халат, погрузился в кресло.
Человек с очень развитым чувством опасности - малоуязвим. И все-таки рано или поздно его достанут. Рано или поздно. Мафия не забывает и не прощает...
Индикатор отметил наличие записи на автоответчике.
Полковнику звонили редко - так что это почти событие... если не милая просьба о пожертвовании от каких-нибудь очередных истинных христиан.
- Полковник Мейсон, - чуть суховато произнес незнакомый баритон, - рад, что вы меня слышите. Меня зовут Эдвард. Доктор Эдвард. Нам необходимо побеседовать по делу, представляющему большой взаимный интерес. Я перезвоню в 23.00, будьте любезны ответить - или укажите на автоответчике время, когда мы сможем переговорить.
Заранее благодарю.
Мейсон взглянул на часы. 22.40. Подождем.
"Рад, что вы меня слышите". Прямое указание, что этот "доктор Эдвард" знает... о сложностях, переживаемых Мейсоном.
"Полковник"... Ни в каких телефонных и адресных книгах звание не упоминается. В архиве Пентагона? Туда добраться непросто, и логичнее бы назвать его как положено: "полковник в отставке".
23.00 - предельное время возвращения от Бруксонов. Ни разу Мейсон там не задерживался более чем до 22.00. Армейская точность.
"Дело, представляющее большой взаимный интерес". Не похоже на дежурную любезную фразу.
Речь образованного человека, но без примеси характерного выговора выпускников самых престижных университетов Новой Англии. Но и не Вест-Пойнт. Возможно, Ка-Ю.
"Эдвард?" Имя или второе имя. Такие фамилии, Эдвард, не Эдварде, не Эдвардсон - редкость, их обладатели обычно акцентируют, что это действительно фамилия.
"Доктор" и имя - что это? Предположение о возможном сближении? Вкупе с "заранее благодарен"?
Полковник переключил аппарат на прямую связь и аккуратно плеснул скотч в толстостенный бокал со льдом.
Звонок раздался в момент смены цифр на электронных часах.
- Полковник? - мягко спросил баритон.
- В отставке, - буркнул Мейсон, - доктор Эдвард?
- Можно просто Эдвард.
- По имени я называю друзей. И то не всех.
- Понимаю, полковник. Пока я не имею чести называться вашим другом, хотя буду весьма рад, когда это произойдет.
- Если это произойдет, - отрезал Мейсон, - а пока я знаю только, что вы осведомлены о моем существовании...
- Да, и все, что я знаю, - подхватил Эдвард, - заставляет меня предположить о возможности личного знакомства.
- А в этом есть необходимость? - поинтересовался Мейсон, отпивая глоток.
- Уверен, что есть, - мягко пророкотал невидимый Эдвард, - например, я уверен, что в наших общих интересах обсудить ситуацию насчет некоего Фрэнки.
Полковник подержал паузу, допивая виски.
Полурастаявшие кубики льда с тихим шорохом улеглись на дно бокала. Затем только Мейсон спросил:
- Разве мои ответы недостаточно убедительны?
- Господин полковник, смею надеяться, что при личной встрече я сумею раскрыть совершенно иной аспект проблемы.
- На чьей вы стороне? - резко спросил Мейсон.
- Однозначно на вашей, сэр, - отозвался незнакомец, - и чтобы не быть голословным, позволю дать два совета. Первое. Обратите внимание на подъездную дорожку к вашему гаражу. Ею интересовались. И второе. Блок австрийского пива, который вам доставят завтра, малопригоден к употреблению. Люди Фрэнки постарались.
- Вы меня заинтересовали, - глядя в пространство, сообщил полковник, вы настаиваете наличной встрече?
- Да. И желательно - в Лос-Анджелесе. Уверен, ваш желтый "Мерседес" в хорошей форме.
- Где? Когда? Пароль?
- Там, где вы обычно обедаете. В шестнадцать. Я сяду за ваш столик. Меры прикрытия будут приняты.
- О'кей, - бросил полковник и осторожно положил трубку.
...Наутро выяснилось, что "интерес" к подъездной дорожке гаража выразился в противотанковой мине, весьма профессионально замаскированной в колее, а на упаковке пива чуть-чуть - с первого раза и не заметишь - видны следы ручной работы. Изучать, какой именно сюрприз и в которой банке окажется, Мейсон не стал. Просто по дороге в Лос-Анджелес сделал шестимильный крюк по каменистому проселку и забросил оба подарка в глубокий узкий колодец старой выработки.
8
Обещанная охрана охраной, но Мейсон тоже принял меры предосторожности: оружие, легкий кевларовый жилет, маленький диктофон в правом кармане светлого клубного пиджака.
"Хвост" не просматривался, но наблюдение?
Оставив машину на охраняемой стоянке в трех кварталах от ресторана "Меркурий", он отправился к месту встречи пешком. Наблюдение чувствовалось и по дороге, Мейсон прилипал ко всем витринам, но филеров не вычислил. Тогда Мейсон плюнул на всю эту конспирацию и смело вошел в зал ресторана.
Метрдотель зала, мистер Гревски, немного удивился, завидев "господина Мейсона в столь ранний час", но поспешил заверить, что его любимый столик не занят, а обед, как всегда, будет готов через двадцать минут.
- Поставьте еще один прибор, - приказал Мейсон.
- Для дамы или для господина? - живо поинтересовался метрдотель.
- А что, есть разница? - удивился Мейсон.
- Конечно, - тонко улыбнулся мистер Гревски. - В обслуживании и в деталях. Если вы обратите внимание, то наверняка заметите эту разницу.
- Вряд ли, - усмехнулся Мейсон. - На этот раз второй прибор тоже будет мужским.
Мейсон занял свой столик в углу, спиной к стене, а лицом к публике. Расстегнул пиджак и незаметно нащупал рукоятку "кольта". Посетителей совсем немного, и вся публика приличная.
"Интересно, кто здесь подсадной? - оглядел Мейсон дюжину чинных седовласых или лысых джентльменов, отдающих дань кухне "Меркурия". - Разве по роже определишь? Интересно, мой абонент уже здесь?"
Доктор Эдвард появился в зале ровно в шестнадцать ноль-ноль, и Мейсон сразу догадался, что это именно он.
Мистер Гревски проводил к мейсоновскому столику смуглого, черноволосого мужчину лет тридцати. Несколько сухощав, прекрасно сложен, Держался свободно, со спокойной грацией спортсмена.
Мужчина быстрым взглядом скользнул по залу и направился прямо к столику Мейсона. Остановился в двух шагах и, улыбнувшись, осведомился:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26
 коньяк арарат ереван 0.75 л 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я