научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 Привезли из магазин Водолей ру 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


OCR Денис
«Отродье ночи: Д. Кунц. Ночной призрак: Ф. Смит»: Старый Свет-Принт; Минск; 1993
ISBN 5-88016-016-5
Оригинал: Dean Koontz, “Whispers”
Перевод: В. Иванов
Дин Кунц
Отродье ночи (Шорохи)
Часть I
Живые и мертвые
Силы, влияющие на нашу жизнь, внешние воздействия, которые формируют и создают человека, зачастую подобны дразняще неразличимым, едва понятным шорохам в отдельной комнате.
Чарлз Диккенс
Глава 1
В четверг вечером содрогался весь Лос-Анджелес: дребезжали стекла в оконных рамах, весело позвякивали, хотя не было ветра, колокольчики во внутренних дворах, в некоторых домах с полок попадали и разбились тарелки.
С началом часа пик основным сообщением программы новостей КФВБ стало известие о землетрясении. По шкале Рихтера колебания составили 4,8 балла. Но уже к концу часа пик КФВБ поместила эту новость после репортажа о серии террористических взрывов в Риме и сообщения о столкновении пяти автомобилей на Санта-Моника Фриуэй. Разрушений в городе не было. К полудню лишь несколько лос-анджелесцев (в основном те, что переехали на запад не раньше прошлого года) сочли вчерашнее событие достойным упоминания за ленчем.
Человек в дымчато-сером фургоне марки «додж» даже не почувствовал, как вздрогнула земля. Он находился на северо-западной окраине города, направляясь на юг по Сан-Диего Фриуэй, когда началось землетрясение. Так как в движущейся машине толчки не ощущаются, он узнал о случившемся в придорожном ресторанчике, куда зашел позавтракать. Он тотчас понял, что землетрясение — это знамение, которое предназначено именно ему. Знак был послан либо уверить его, что миссия будет успешной, либо предупредить о неудаче. Что же в действительности?
Такие мысли занимали его за завтраком. Это был спортивно сложенный — шесть футов четыре дюйма, двести тридцать фунтов (одни мускулы!) — мужчина. Он заказал два яйца, бекон, жаркое, гренки и стакан молока. Процесс еды словно загипнотизировал его: методично двигались челюсти, взгляд сосредоточен на блюде. Мужчина заказал оладьи и еще молока. После оладьев он съел творожный омлет с тремя ломтиками канадского бекона, еще одну порцию гренок и запил все апельсиновым соком.
Когда он заказал третий завтрак, на кухне уже вовсю обсуждали необычного посетителя. Этот столик обслуживала смешливая рыжеволосая официантка Хелен. За это время и другие официантки под разными предлогами проходили мимо, разглядывая сидящего за столиком. Посетитель, казалось, не обращал на них никакого внимания.
Когда, наконец, он попросил у Хелен счет, та сказала:
— Вы, должно быть, лесоруб или кто-нибудь в этом роде.
Он взглянул на нее и изобразил улыбку. Хотя никогда раньше он не бывал в ресторанах и впервые увидел Хелен всего полтора часа назад, он знал, что официантка скажет в следующую минуту.
Та самодовольно захихикала, глядя ему в глаза.
— Ты ел за троих.
— Да.
Хелен стояла, опершись бедром о край стола, подавшись слегка вперед.
— Но все, что ты съел... В тебе ни складки жира.
Все еще улыбаясь, он представил ее в постели. Вот он обнимает ее, пальцы обхватывают шею, сжимаются, сжимаются, пока лицо не начинает наливаться кровью и глаза не лезут из орбит.
Она по-прежнему стояла перед ним, словно пытаясь понять, удовлетворял ли этот человек все свои потребности так же самоотверженно, как он удовлетворял чувство голода.
— Должно быть, физические упражнения?
— Поднимаю тяжести.
— Как Арнольд Шварценеггер?
— Да.
У нее была нежная, тонкая шея. Он мог бы сломать ее, как сухую ветку, и мысль об этом приятно подействовала на него.
— Какие сильные руки, — мягко продолжала Хелен. Рубашка с короткими рукавами не скрывала пары крепких, мускулистых рук. — Железками можно и не так накачаться.
— Что ж, это идея, — сказал он. — Но к тому же у меня хороший обмен веществ.
— Что?
— Калории сгорают из-за нервов.
— Ты? Нервы?
— Да, нервы, как у сиамского кота.
— Мне так не кажется. Вряд ли что-нибудь сможет вывести тебя из равновесия.
Хелен было около тридцати — лет на десять моложе его — и она положительно нравилась ему. За ней можно было поухаживать, но ровно столько, чтобы она потом не винила его, оказавшись с ним в постели. Конечно, в таком случае ее придется убить. Он должен будет перерезать ей горло, но, право же, не хотелось этого делать. Не стоило вообще рисковать.
Он дал ей хорошие чаевые, расплатился и вышел. После прохлады зала, навеваемой кондиционерами, он окунулся в сентябрьскую жару. Направляясь к машине, он чувствовал, что Хелен провожает его взглядом, но не оглянулся.
Затем он остановился на стоянке в тени пальмы у торгового центра, выбрав место подальше от входа. Он пробрался по проходу между сидений в грузовое отделение фургона и, опустив бамбуковую занавеску, отделявшую кабину, растянулся на толстом в дырах матрасе. Всю ночь он ехал не останавливаясь от самой Санта-Хелены. Теперь после плотного завтрака его клонило ко сну.
Спустя четыре часа он проснулся от страшного сна. Обливаясь потом, дрожащей рукой он вцепился в матрас, а другой что-то пытался ударить в воздухе. Крик застрял в горле, губы пересохли, тело бросало то в жар, то в холод.
Он забыл, где находится. Кромешную темноту прорезали три тонкие полоски слабого света, пробивавшегося сквозь щели в бамбуковой шторке. Воздух был теплый и спертый. Он сел, нащупал металлическую стенку, из темноты медленно проступали знакомые очертания. Убедившись, что это фургон, он облегченно вздохнул и откинулся на матрас. Он попытался вспомнить, что же так напугало его во сне, и не мог. Почти каждую ночь его мучили кошмары, он вскакивал с пересохшим горлом и надрывно колотящимся сердцем, но никогда кошмар не оставался в памяти.
Темнота фургона настораживала. Ухо ловило слабые шорохи, а от мягких, приглушенных звуков волосы вставали дыбом, хотя он и понимал, что все это ему только кажется. Он поднял бамбуковую шторку и некоторое время сидел, моргая, пока глаза не привыкли к свету. Из-под матраса он извлек узел, перевязанный темно-коричневой веревкой. Здесь лежала одежда, в которую были спрятаны два больших ножа. Много времени ушло на затачивание узких лезвий. Взяв нож, он пережил странные чувства, словно это был нож колдуна, наделенный магической силой, теперь переходящей к нему.
Полуденная тень пальмы переместилась, и теперь солнечный свет проникал сквозь ветровое стекло и падал на лезвие. Острие ножа холодно поблескивало.
Когда он рассматривал нож, его тонкие губы медленно растягивались в улыбку. Несмотря на кошмар, сон освежил и придал ему сил. Он был абсолютно уверен, что утреннее землетрясение — это добрый знак.
Он найдет эту женщину сегодня же. По крайней мере, в среду. Он представил себе ее нежное теплое тело, безупречно чистую кожу и расплылся в улыбке.
* * *
В четверг после обеда Хилари Томас делала покупки на Беверли-Хиллз. Вернувшись вечером домой, она припарковала свой кофейного цвета «мерседес» на круговой дорожке у входа. Наконец дизайнеры женской одежды позволили женщинам выглядеть женственными, и Хилари удалось купить все то, что отсутствовало в течение последних пяти лет, пока в моде была одежда военного покроя. Трижды Хилари выезжала и возвращалась с полным багажником.
Вынимая последние свертки, она почувствовала на себе чужой взгляд. Она выпрямилась и огляделась. Заходящее солнце клонилось за большие дома, окрашивая все в золотой цвет. На газоне играли двое ребятишек, по тротуару, примерно у следующего квартала, весело шлепал ушастый коккер-спаниель. Но вся округа была погружена в абсолютную, чуть ли не сверхъестественную тишину. На противоположной стороне улицы стояли два автомобиля и фургон «додж», но в них, как она видела, никого не было.
— Лезут в голову разные глупости, — подумала она. Кто мог смотреть? Но отнеся последние свертки и вернувшись, чтобы поставить машину в гараж, она вновь почувствовала на себе чей-то взгляд.
Около полуночи, когда Хилари полулежала в кровати с книгой в руках, ей показалось, что снизу раздаются какие-то звуки. Отложив книгу, она прислушалась.
Шелест. На кухне. У задней двери. Прямо под спальней. Она выскользнула из постели и накинула халат, халат темно-синего цвета, купленный накануне.
В верхнем ящике ночного столика лежал заряженный револьвер 32-го калибра. Она постояла, прислушиваясь к шорохам внизу, затем взяла револьвер.
Может быть, это обычные шорохи, которые время от времени слышны в домах. Однако она живет здесь всего шесть месяцев и ничего подобного еще не слыхала.
Остановившись на площадке, Хилари посмотрела вниз, в темноту, и спросила:
— Кто здесь?
Ответа не последовало.
Выставив вперед правую руку с револьвером, она спустилась вниз, пересекла гостиную, с трудом сдерживая дыхание и безуспешно пытаясь придать руке, держащей оружие, подобающую твердость. Хилари зажигала свет во всех комнатах подряд, приближаясь к задней части дома. Она все еще различала странные звуки, но все стихло, когда Хилари вошла на кухню.
Ничего подозрительного она не заметила. Темный сосновый пол. Шкафчики темного соснового дерева, из-за стекла глянцевито поблескивают приборы. Ярко сияют подвешенные на стене медные кастрюли и прочая утварь. Никаких намеков на то, что кто-то уже побывал здесь до нее. Хилари стояла в дверном проеме и ждала возобновления странных звуков.
Ничего. Лишь мягкое гудение холодильника. Наконец, она пересекла кухню и дернула ручку задней двери. Закрыто. Она включила свет во дворе и подняла жалюзи, закрывавшие окна. Справа притягивающе мерцала водная поверхность бассейна. Слева раскинулся тенистый садик розовых кустов, десяток бутонов рдели сквозь блистающую зелень листвы. Все было тихо и неподвижно.
«То, что я слышала, всего лишь шорохи в стенах», — решила она.
Приготовив сандвич и захватив бутылку холодного пива, она поднялась наверх. Свет остался гореть, это, решила Хилари, отпугнет любого вора, если, действительно, кто-то пытается посягнуть на ее собственность. Хилари знала точно, чего она боится. Раздражительность явилась симптомом более серьезной болезни, название которой «я-не-заслужила-этого-счастья». Эта болезнь захватила ее мысли. Хилари пришла ниоткуда, возникла из ничего, а теперь у нее есть все. Подсознательно она опасалась, что Бог заметит ее и решит, что она не заслужила того, что имеет. Затем обрушится возмездие. Все накопленное ею будет разбито и унесено прочь: дом, машина, счета в банках. Эта новая жизнь, которою она живет, кажется волшебной сказкой, слишком счастливой, чтобы длиться долго.
Нет, черт побери, нет. Довольно унижать себя и думать, что ее благополучие — это лишь результат счастливого случая. Простое везение тут ни при чем. Она родилась в доме, где царило отчаяние, была взращена не с добротой, но в атмосфере угроз: дочь, нелюбимая отцом и ненужная матери, она жила в среде злобы и эгоизма. Конечно, в Хилари и не могло быть при таких тягостных обстоятельствах чувства собственного достоинства. Долгие годы она боролась с комплексом неполноценности. Теперь это позади. Теперь она не позволит старым сомнениям вновь возникнуть в ее душе. Дом, машина и деньги останутся, она заслужила их. Она много работает, и у нее есть талант. Работу она получила не по дружбе или через родственников. В Лос-Анджелесе у нее никого нет. Деньги ей платят не за красоту. Привлеченные рекламой индустрии развлечений и обещанием славы, красивые женщины табунами прибывают в Лос-Анджелес, но с ними здесь обращаются хуже, чем со скотом. Хилари же — хороший писатель, превосходный мастер, знающий, чем привлечь зрителя и заставить его платить. Каждый цент, который она получает, заработан трудом, и у Бога нет оснований быть столь немилосердным.
— Расслабься, — сказала она громко.
Внизу было тихо, никто не ломился в кухонную дверь. Все это лишь показалось ей.
Съев бутерброд, Хилари спустилась вниз и погасила свет. В эту ночь она спала крепко.
* * *
Следующий день был одним из лучших дней в ее жизни. И одним из худших.
Среда началась хорошо. Небо было безоблачно, воздух чист и прозрачен. Утренний свет очаровывал неповторимыми оттенками, какие встречаются только в Южной Калифорнии, да и то очень редко. Кристальный свет струился с небосвода, подобно солнечным лучам на картинках кубистов. Создавалось ощущение, что воздух вот-вот исчезнет, как занавес, и тогда людям откроется новый мир.
Хилари Томас провела утро во дворе. Расположенный позади двухэтажного дома в неоиспанском стиле и окруженный стенами, двор занимал пол-акра. Здесь цвело более двадцати видов роз — клумбы, ажурные решетки, живые изгороди — повсюду глаз замечал разнообразие форм и оттенков. Повсюду сияли белые и красные, оранжевые и желтые, розовые и пурпурные, даже зеленые бутоны. Одни из них были размером с блюдце, другие могли бы свободно пройти сквозь обручальное кольцо. Сорванные ветром лепестки усеивали бархатисто-зеленый газон.
Каждое утро по два-три часа Хилари проводила в саду. Она всегда с удовольствием входила сюда, здесь удавалось отдохнуть и отвлечься. Конечно, она могла позволить себе нанять садовника. На ее имя до сих пор приходили гонорары за первый удачно снятый фильм «Ловкач Пит из Аризоны», вышедший из производства два года назад. Новая картина «Холодное сердце», взятая в прокат два месяца назад, оказалась еще успешнее «Пита». В районе Бел-Эйр и Беверли-Хиллз Хилари купила двенадцатикомнатный дом и уже полностью оплатила стоимость участка. В кругах шоу-бизнеса ее карьеру называли «бешеным богатством». Так оно и было в действительности. Стремительная, как буря, кипящая планами и возможностями, она чувствовала себя на вершине славы. Чертовски удачливый киносценарист, она, если бы захотела, могла бы нанять взвод садовников.
Хилари ухаживала за цветами, потому что сад стал для нее своеобразным святилищем, символом уединения.
Ее детство прошло в ветхом доме в одном из запущенных районов Чикаго. Даже сейчас, даже здесь, в волшебном царстве роз, она закрывала глаза и отчетливо представляла себе тот дом. В фойе разбросаны посылочные ящики. Узкие, скудно освещенные коридоры. Крошечные мрачные комнатки с изорванной, старой мебелью. В маленькой кухне постоянный запах газа из-за неисправного газопровода, грозившего в любой момент взорваться. Ее пугали яркие, стремительно вырывающиеся языки пламени, когда она зажигала плиту. Пожелтевший от старости холодильник гудел и трясся, тепло мотора, по выражению отца, привлекало «местную дикую фауну». Хилари передернуло при воспоминании о той «местной дикой фауне». Хотя они с матерью и содержали четыре комнаты в безупречной чистоте и применяли разнообразные яды, им так и не удалось избавиться от тараканов, эти проклятые твари пробивались сквозь стенки от соседей, которых не волновали вопросы гигиены. Из детских впечатлений память сохранила с особой отчетливостью одно: вид из окна в ее узкой комнатке. Здесь она проводила долгие часы в одиночестве, прячась от родителей, пока те ругались. Спальня казалась убежищем от пронзительных воплей матери и криков отца, от зловещей тишины, наступавшей после скандалов. Из окна открывался унылый вид на дальнюю, покрытую сажей кирпичную стену и узкую хозяйственную дорожку, вьющуюся среди домов. Лишь прижавшись лицом к стеклу и подняв глаза к узкой печной трубе, возможно было увидеть полоску неба.
Потеряв надежду оставить этот ветхий мир, Хилари научилась видеть сквозь кирпичную стену с помощью воображения. Волны фантазии уносили ее к удивительным холмам, безбрежному Тихому океану и горным грядам. Непременным элементом ее идеального мира был сад, очаровательное место, где растут аккуратно подстриженные кусты и колючие стебли роз вплетаются в ажурные решетки.
Силой воображения она повсюду расставляла мягкие, как воздух, садовые столики и стулья. Разноцветные зонты приглашают отдохнуть в своей тени. Женщины в прекрасных платьях и мужчины в летних костюмах потягивают холодные напитки и ведут беседу.
Теперь я живу в своей мечте, подумала она. Мечта стала реальностью, которая мне принадлежит.
Уход за розами, пальмами, папоротниками, кустами доставлял ей наслаждение.
В полдень, убрав садовый инструмент, она приняла душ. Сбегающая вода словно смывала не только пот, но и уносила прочь гнетущие воспоминания о прошлом. В том жутком доме, в ванной со сломанными кранами и облезлыми стенами, горячая вода была редкостью.
Завтракала она на застекленной веранде, выходящей в сад. Отправляя в рот маленькие кусочки сыра и ломтики яблока, Хилари читала газеты индустрии развлечения — «Голливуд Репортер» и «Дейли Вэрайити». Ее имя было напечатано в «Репортере», в колонке именинников. Что ж, в свои двадцать девять она достигла многого.
В этот день в «Уорнер Бразерз» обсуждался новый киносценарий «Час Волка». Хилари напряженно ожидала звонка, в то же время опасаясь неприятных новостей. Последняя работа значила для нее очень многое.
Она написала сценарий, не подписав никакого контракта, на свой страх и риск, рассчитывая продать работу, если будет гарантирован окончательный монтаж. В «Уорнер Бразерз» намекнули на возможность положительного решения, если она согласится пересмотреть условия продажи. Хилари понимала, что запросила много, но ее требования не так уж безосновательны, если учесть ее успех как сценаристки. «Уорнеры» все равно примут ее условия, она в этом уверена. Но камнем преткновения оказался финальный монтаж. Обычно последнее слово остается за сценаристом, утвердившим свою репутацию серией коммерческих фильмов. Он решает, что должно появиться на экране, от него зависит судьба каждой детали и фильма в целом. Редко эта работа предоставляется еще не оперившемуся режиссеру, тем более — женщине.
Ее борьба за право решать все самой может повредить делу Хилари пыталась работать в студии. Здесь стоял большой, изготовленный на заказ, стол с множеством ящиков и различных приспособлений. Хилари во второй раз приступала к написанию статьи для рубрики новых фильмов, но никак не могла сосредоточиться: все мысли кружились вокруг «Часа Волка».
В четыре часа зазвонил телефон. Она вздрогнула, словно звонок был неожиданностью. Звонил ее агент, Уэлли Топелис.
— Это я. Нам нужно поговорить.
— Что же мы сейчас делаем, по-твоему?
— Я хочу сказать, с глазу на глаз.
— А, — нахмурилась она, — значит, дурные вести?
— Я этого не говорил.
— Если бы все было в порядке, ты бы просто сказал мне об этом сейчас.
— Ты типичный пессимист, малыш.
— С глазу на глаз ты хочешь взять меня за руку и отговаривать от самоубийства?
— Интересно, такие мысли никогда не проникали в твои сочинения.
— Если это отказ, скажи сейчас.
— Они еще не решили, мой ягненок. Ты можешь меня выслушать? Там еще не ясно. Я бы хотел посоветоваться с тобой, что мне делать дальше. Вот и все. Можешь через полчаса?
— Где?
— Я в Беверли-Хиллз.
— "Поло Ланж"?
— Да.
Сворачивая с бульвара Сансет, Хилари заметила, что отель расплывается за горячей пеленой летнего воздуха. Здание выступило из-за ряда пальм, как сказочное видение. Яркий цвет стен словно потемнел, казалось, что они вдруг стали прозрачны и какой-то мягкий свет лился изнутри. По-своему отель был первоклассный — немного в декадентском стиле. Но все-таки ничего. У главного входа суетились слуги, открывая дверцы автомобилей и помогая выйти пассажирам.
Два «роллс-ройса», три «мерседеса», «статс» и красный «мазерати».
В «Поло Ланж» Хилари увидела многих знаменитостей кино, в том числе и тех двоих, от которых зависела судьба фильма. Никто из них не сидел за третьим столиком. Дело в том, что это была наивыгоднейшая позиция для наблюдения за всеми входящими внутрь. За этим столиком сейчас сидел Уэлли Топелис — один из самых влиятельных агентов в Голливуде. Это был невысокий, худощавый мужчина за пятьдесят, с роскошными седыми усами. Сейчас он говорил по телефону, услужливо поставленному перед ним слугой. Увидев Хилари, Уэлли торопливо произнес несколько слов в трубку, положил ее на рычаг и встал.
— Хилари, ты очаровательна. Как всегда.
— А ты — в центре внимания. Как всегда.
Он улыбнулся и добавил мягким голосом:
— На нас смотрят.
— Конечно.
— Исподтишка.
— Ну да.
— Не хотят выдать своего любопытства.
— А мы не будем обращать внимания.
— Господи, конечно, нет.
Хилари вздохнула.
— Не понимаю, отчего один столик важнее другого.
— Маркс и Ленин верили, что человеческая природа процветает в классовом обществе, если в основе его лежат денежные отношения и развитие, но не благородство рода. Мы внедрили такую систему повсюду, даже в ресторанах.
Подошел официант и поставил ведерко льда на треножнике. Уэлли все сам заказал еще до ее прихода.
— Маленькое замечание, — продолжал Уэлли. — Людям необходимо классовое общество.
— Почему?
— Во-первых, у людей должны быть желания, которые больше простого удовлетворения естественных потребностей. Должна быть разница. Если есть фешенебельный район, то человек станет работать больше, чтобы купить себе там дом. Если существуют разные марки автомобилей, то люди будут стремиться приобрести лучшую марку. Если есть привилегированные столики в «Поло Ланж», то посетители захотят завоевать право сидеть здесь. Это почти маниакальное желание занять положение, но именно оно создает богатства, увеличивает национальный доход. В конце концов, если бы Генри Форд не захотел подняться в жизни, никогда бы не было компании, давшей работу десяткам тысяч. Классовое общество движет вперед торговлю и предпринимательство, повышает жизненные стандарты. Классовая система дает людям ориентиры.
Хилари покачала головой.
— То, что я сижу за лучшим столиком, еще не значит, что я лучше человека, которому приходится довольствоваться вторым сортом. Какое в этом достоинство?
— Это символ достоинства.
— Все равно не понимаю, почему?
— Это игра по готовым правилам.
— Ты, конечно, знаешь, как в нее играть?
— Да.
— Я никогда не учила этих правил.
— Тебе следует этим заняться, мой ягненок. Это не повредит делу. Никому не хочется работать с неудачником. Всякий желает иметь дело с тем, кто сидит за лучшим столиком в «Поло Ланж».
В устах Уэлли Топелиса эпитет «мой ягненок» звучал естественно. Он произносился без покровительственного тона и без елея.
Уэлли был невысокого роста, но глядя на него, Хилари вспомнила Кэри Гранта из картины «Поймать вора». Те же утонченные манеры, изящество танцора в каждом, даже случайном движении; мягкий взгляд веселых глаз, как будто он смотрел на жизнь, как на шутку. Подошел незнакомец, которого Уэлли называл Юджином. Уэлли стал расспрашивать его о семье. Юджин благоговейно слушал Уэлли, и Хилари поняла, что лучший столик магически действует на других и позволяет сидящим за ним делить всех на друзей и слуг.
Юджин принес с собой шампанское и теперь откручивал проволочку на пробке.
Хилари хмурилась.
— Ты, действительно, принес дурные вести?
— Почему ты так решила?
— Шампанское за сотню долларов... Хочешь прижечь рану?
Хлопнула пробка. Юджин хорошо знал свое дело: лишь несколько капель дорогого напитка растворились на скатерти.
— Ты пессимистка.
— Реалистка.
— Люди могут подумать: «Шампанское! Что они отмечают?».
Юджин разлил шампанское. Уэлли попробовал и одобрительно кивнул.
— Разве мы что-то отмечаем? — удивленно спросила Хилари, и неожиданная догадка поразила ее.
— Конечно, — ответил Уэлли.
Юджин медленно опустил бутылку в ведерко со льдом. Конечно, ему хотелось узнать, что последует дальше. Было очевидно, что Уэлли не делал тайны из разговора.
— Мы заключили сделку с «Уорнер Бразерз», — сказал он.
Хилари не нашлась, что ответить, и пробормотала:
— Не может быть.
— Может.
— Нет.
— Да. Я же говорю, да.
— Они не позволят мне свободно решать.
— Позволят.
— Не дадут сделать окончательный монтаж.
— Дадут.
— Господи!
Юджин поздравил ее и исчез. Уэлли усмехнулся и кивнул в ту сторону, куда ушел Юджин.
— Скоро все узнают новость от Юджина. Впредь держись смелей и уверенней. Пусть никто не видит твоих слабостей. Не показывай страха, плывя в окружении акул.
— Ты не шутишь? Это правда?
Подняв бокал, Уэлли сказал:
— Тост — тебе. Хочу, чтобы ты знала: есть облака со светлыми полосами и не во всех яблоках есть червоточина.
Звонко соединились бокалы. Хилари смотрела, как со дна поднимались пузырьки и лопались на поверхности.
Она чувствовала, что точно такие же пузырьки поднимались у нее в душе, пузырьки радости. Но другая часть ее существа предостерегала от чрезмерного проявления эмоций. Хилари боялась слишком большого счастья. Нельзя искушать судьбу.
— Почему ты смотришь так, словно все провалилось?
— Прости. С детства я привыкла ждать худшего. Меня ничто не расстраивало. Лучше скрывать эмоции, когда живешь в семье неуравновешенных алкоголиков.
Он добро взглянул на нее.
— Они умерли, — сказал он нежно. — Их нет. Больше они не обидят тебя.
— Последние двенадцать лет я пыталась уверить себя в этом.
— Ты проходила психоанализ?
— В течение двух лет.
— Не помогло?
— Не очень.
— Может, другой доктор...
— Все равно. В теорию Фрейда закралась ошибка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26
 белое сладкое вино марсала 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я