https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/Elghansa/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Даже правые первоначально приветствовали революцию, а слова «социализ
м» и «социализация» именно в среде консервативной интеллигенции воспр
инимались как волшебные заклинания ситуации. Но новые властители не пре
дложили никакой иной программы, кроме установления спокойствия и поряд
ка, реализовывать которую они к тому же брались только в союзе с традицио
нными властями. Не было предпринято ни единой, даже самой робкой, попытки
социализации, феодальные позиции немецкого землевладения остались нез
атронутыми, а чиновникам были в спешном порядке гарантированы их места.
За исключением династий, все общественные группы, имевшие до того опреде
ляющее влияние, вышли из перехода к новой форме государства почти без по
терь. И у Гитлера будет потом причина издеваться над действующими лицами
ноябрьской революции: кто же мешал им строить социалистическое государ
ство Ч ведь для этого у них в руках была власть
Adolf Hitler in Franken, S. 38 (речь, произнесён
ная 23 марта 1927 г.).
.
Скорее всего, какую-то революционную картину будущего могли предложить
только левые радикалы, но у них не было ни поддержки в массах, ни искры «эн
ергии Катилины»
Катилина Луций Сергий (108 Ч 62 до н.э.) Ч римский политический деятель и
з обедневших патрициев, обладал незаурядными демагогическими способно
стями, вовлёк в заговор против республики представителей разных слоёв н
аселения. Ему не удалось добиться единоличной власти, собранные им войск
а были разбиты в сражении при Пистории, сам он пал в бою. Ч Прим. перев.
, коей они не обладали изначально
Слова Макса Вебера, см.: Mommsen W. J. Max Weber und die deutsche Politik 1890-
1920. Tuebingen, 1959. S.99 f.
. Знаменитое 6 января 1919 года, когда революционно настроенная масса в
несколько десятков тысяч человек собралась на Зигесаллее в Берлине и до
самого вечера тщетно ожидала команды занятого непрерывными дебатами р
еволюционного комитета, пока не замёрзла и, усталая и разочарованная, ра
зошлась по домам, доказывает, какой, как и прежде, непроходимой осталась п
ропасть между идеей и делом. Правда, левые революционеры, главным образо
м до убийства их выдающихся вождей Розы Люксембург и Карла Либкнехта кон
трреволюционными военными, отпугнули страну в середине января волнени
ями, беспорядками и стачками, от которых было рукой подать до гражданско
й войны. Но то, что оказалось исторически безуспешным, все же не осталось т
олько лишь в силу этого без последствий.
Дело в том, что запутавшееся и лишённое ориентиров общество уже в скором
времени все схватки и столкновения того этапа стало сваливать на респуб
ликанский строй, который на самом-то деле лишь оборонялся, Ч все ставило
сь в вину «революции», а государство, которое родилось наконец в те несча
стливые времена, в самом широком сознании непостижимым образом ассоции
ровалось уже не только с восстанием, поражением и национальным унижение
м Ч эти представления стали теперь все в большей степени сливаться с ка
ртинами уличных боев, хаоса и непорядка в обществе, что всегда мобилизов
ало мощные защитные инстинкты нации. Ничто не повредило так республике и
её успехам в общественном сознании, как тот факт, что у её истоков стояла
«грязная», да и к тому же половинчатая революция. Вскоре у подавляющей ча
сти населения, даже в умеренных в политическом отношении кругах, в памят
и от тех месяцев не осталось ничего, кроме стыда, печали и отвращения.
Условия Версальского мирного договора ещё более усугубили эту неприяз
нь. Нация чувствовала себя втянутой в оборонительную войну, абстрактная
дискуссия во второй половине войны о её цели едва ли была понята национа
льным сознанием, в то время как ноты американского президента Вильсона п
ородили самые широкие иллюзии, будто крушение монархии и принятие запад
ных конституционных принципов смягчат гнев победителей и настроят их п
римирительно по отношению к тем, кто, по сути, делал не что иное, как продол
жал все так же вершить делами в бозе почившего режима уже после его кончи
ны. Многие верили также, что «мирный мировой порядок», основы которого, ка
к это прокламировалось в самом Версальском договоре, оным договором зак
ладывались, исключал и стремление отомстить, и акты явной несправедливо
сти, да и любые формы диктата вообще. Время этих вполне объяснимых, но всё
же несбыточных надежд очень точно было названо «утопией периода прекра
щения огня»
Troeltsch E. Spectator-Briefe. Tuebingen, 1924. S. 69; см. также: Klemperer K. v. Konservative Bewegungen zwischen Kaiserreich und Nationalsozialismus, S. 86 ff.
. Тем растеряннее, буквально возгласом возмущения, реагировала стр
ана на то, какими условиями стало обставляться заключение мирного догов
ора в начале мая 1919 года. Это общественное возбуждение нашло своё политич
еское отражение в отставке канцлера Филиппа Шайдемана и министра иност
ранных дел графа Брокдорфа-Ранцау.
Сегодня совершенно ясно, что внешнеполитические условия были поставле
ны державами-победительницами с мстительной и оскорбительной обдуман
ностью. Конечно, было понятно, почему они открыли конференцию 19 января 1919 г
ода Ч в день, когда почти за пятьдесят лет до того был провозглашён герма
нский рейх, и выбрали местом подписания договора тот же Зеркальный зал, г
де проходила церемония этого провозглашения; но тот факт, что датой подп
исания мирного договора было установлено 28 июня Ч день годовщины убийс
тва австрийского престолонаследника Франца Фердинанда в Сараево, Ч на
ходился в циничном противоречии с помпезными заверениями Вильсона о чи
стоте намерений победителей.
Вообще накладывавшийся договором груз был не столько материального, ск
олько психологического характера, и это травмировало всех, и правых, и ле
вых, все лагери и все партии, и порождало чувство несмываемого унижения. Т
ерриториальные притязания, возмещение убытков и репарации, вызвавшие п
оначалу по меньшей мере столь же ожесточённую полемику, конечно же, не бы
ли такими «по-карфагенски жестокими», как об этом потом говорили, и, несом
ненно, вполне выдерживали сравнение с теми условиями, которые рейх стави
л в Брест-Литовске России и в Бухаресте Румынии, Ч невыносимыми же, по-на
стоящему оскорбительными и воспринимавшимися как «позор» Ч и это сыгр
ает вскоре весьма агрессивно-стимулирующую роль в агитации правых Ч бы
ли те положения договора, которые затрагивали момент чести, и в первую оч
ередь статья 228, требовавшая выдачи поимённо перечисленных немецких офи
церов для предания их военным судам союзников, а также пресловутая стать
я 231, однозначно приписывавшая моральную вину за развязывание войны Герм
ании. Совершенно очевидными были противоречия и проявления непорядочн
ости во всех 440 статьях этого договора-трактата, которым победители предъ
являли свои законные притязания в позе всемирного судьи и взывали к пока
янию в грехах, когда на деле-то речь шла об интересах, Ч вообще всему дого
вору был присущ абсолютно бессмысленный, хотя и вполне объяснимый дух жа
ждавшего мести морализирования, чем он породил столько ненависти и дешё
вых насмешек. Да и в самих странах Антанты договор подвергался ожесточён
ной критике. Например, право на самоопределение, возведённое в заявления
х американского президента в степень принципа всемирного примирения, о
тбрасывалось везде там, где оно могло бы проявиться в пользу рейха: такие
чисто немецкие территории как Южный Тироль, Судетская область или Данци
г отбирались либо получали самостоятельность, а вот на объединение Герм
ании с немецкой частью разгромленной габсбургской монархии был, напрот
ив, просто-напросто наложен запрет; наднациональные государственные об
разования были в одном случае Ч Австро-Венгрия Ч разрушены, а в других
Ч Югославия, Чехословакия Ч созданы заново, и вообще, национализм полу
чал триумфальное одобрение, но одновременно и Ч в идее Лиги наций Ч сво
ё отрицание, Ч едва ли хоть одна из проблем, являвшихся, собственно говор
я, предметом развернувшегося в 1914 году противоборства, нашла своё разреше
ние в этом трактате-договоре, слишком уж явно игнорировавшем ту мысль, чт
о высшая цель любого мирного договора есть мир.
Вместо этого оказалось в значительной степени разрушенным сознание ев
ропейской солидарности и общей судьбы, сохранявшееся на протяжении пок
олений и продолжавшее жить вопреки войнам и страданиям. Новое миротворч
ество не проявило особого желания к восстановлению этого сознания. Герм
ания, во всяком случае, была, строго говоря, навсегда отлучена от него, пон
ачалу её даже не допустили в Лигу наций. Такая дискриминация ещё в больше
й мере, чем когда бы то ни было, отвернула её от европейской общности, и ост
авалось лишь вопросом времени, когда появится человек, который поймает п
обедителей на слове и вынудит их отнестись к своему лицемерию всерьёз. Г
итлер и впрямь обязан немалой долей своих первоначальных внешнеполити
ческих успехов тому факту, что выдавал себя Ч не без показного простоду
шия Ч за самого что ни на есть решительного приверженца Вильсона и верс
альских максим и не столько за противника, сколько вершителя некоего пре
жнего утраченного порядка. «Страшные времена начинаются для Европы, Ч
написал один из самых проницательных наблюдателей в тот день, когда в Па
риже был ратифицирован мирный договор, Ч духота перед грозой, которая, в
ероятно, окончится ещё более страшным взрывом, чем мировая война»
Kessler H. Graf. Op. cit. S. 206.
.
Во внутриполитическом плане возмущение положениями мирного договора е
щё больше усилило настроение антипатии к республике Ч ведь она оказала
сь неспособной оградить страну от тягот и бесчестия этого «позорного ди
ктата». Собственно говоря, только теперь по-настоящему и выяснилось, нас
колько же непопулярной она была Ч во всяком случае, в этой форме, Ч явля
ясь результатом смятения умов, случая, усталости и ожиданий мира. К тем мн
огим сомнениям, которые порождались её бессилием во внутренней политик
е, добавилась теперь и дурная репутация, которую заработала она слабость
ю своей внешней политики, и все большему числу людей слово «республика»
стало уже представляться вскоре синонимом позора, бесчестия и беспомощ
ности. Так или иначе, но ощущение, будто республика была навязана немецко
му народу обманом и принуждением и является чем-то абсолютно чуждым ему,
закрепилось и, в общем и целом, уже не менялось. Правильно, конечно, что нес
мотря на весь этот груз у неё были все же шансы, но даже в немногие счастли
вые свои годы она «не сумела по-настоящему привлечь к себе ни преданност
и, ни политической фантазии людей»
Слова Уинстона Черчилля, цит. по: Deuerlein E. Aufstieg, S. 23. О
негативной оценке Веймарской конституции см.: Fleischmann. HdbDStR. Bd. 1, 18, S. 221 f. В 1918 году также
и Макс Вебер жаловался на увязывание демократизации с ожиданием мира: «В
нутри страны это в будущем отзовётся так: Заграница навязала нам демокра
тию! Плачевная история!»
.

Значение всех этих событий состояло в том, что они дали мощный толчок про
цессу политизации общественного сознания. Широкие слои, находившиеся д
о того в политическом подполье, оказались вдруг преисполненными полити
ческих страстей, надежд и отчаяний, и эти настроения захватили в лазарет
е в Пазевальке и повлекли за собой и Гитлера, которому было в то время уже
около тридцати лет. У него было смутное, но одновременно радикальное ощу
щение несчастья и предательства. И хотя это ощущение приблизило его на о
дин шаг к политике, но само решение стать политиком, которое он связывает
в «Майн кампф» с ноябрьскими событиями, пришло, несомненно, позднее, Ч ск
орее всего, в тот поразительный момент примерно год спустя, когда он в чад
у маленького помещения выступил в гипнотическом возбуждении перед неб
ольшой аудиторией, открыл в себе талант оратора и увидел вдруг выход из с
трахов безнадёжно блокированного существования в какое-то будущее.
Это утверждение подкрепляется, во всяком случае, его поведением в течени
е последующих месяцев. Когда Гитлер в конце ноября, уже выздоровев, был вы
писан из лазарета в Пазевальке, он тут же направился в Мюнхен и прибыл в за
пасной батальон своего полка. И хотя этот город, сыгравший в ходе ноябрьс
ких событий немалую роль и положивший начало свержению германских княж
еских династий, буквально вибрировал от политического возбуждения, Гит
лер остался ко всему этому безучастен и, вопреки его позднейшим заверени
ям о созревшем решении заняться политикой, ни интереса, ни причастности
к этим событиям не проявил. Весьма скупо он заметит, что власть «красных»
вызвала у него отвращение; но поскольку такое же отношение к «красным» б
ыло у него и после Ч да и в принципе, по его же собственным словам, на протя
жении всего существования республики, Ч это замечание едва ли можно ра
ссматривать как оправдание его слабого интереса к политике. Не имея ника
кой цели, но ощущая потребность хоть в каком-то занятии, он в начале февра
ля записывается, в конце концов, добровольцем в службу охраны лагеря для
военнопленных, находившегося близ Траунштайна неподалёку от австрийск
ой границы. Когда же примерно месяц спустя военнопленных Ч несколько со
т французских и русских солдат Ч выпустили, а лагерь вместе с его охрано
й расформировали, он вновь оказался не у дел и в растерянности вернулся н
азад в Мюнхен.
Поскольку он не знал, куда ему деться, то снова занял койку в казарме в Обе
рвизенфельде. Вероятно, это решение далось ему нелегко, потому что оно пр
инуждало его вступить в Красную армию, взявшую к тому времени власть, и но
сить на рукаве её красную повязку. Но так или иначе, ему пришлось с этим см
ириться и встать на сторону победивших революционеров, хотя он мог бы вс
тупить в один из добровольческих отрядов, либо в иную воинскую часть, не с
вязанную с «красной» властью. И это едва ли не лучшее доказательство тог
о, насколько слаборазвитым было ещё в то время его политическое сознание
и насколько низким Ч его политическое чутьё, которое потом, как говорят,
заставило его впадать в ярость уже при самом упоминании слова «большеви
зм», Ч вопреки всему позднейшему украшательству, его политическое безр
азличие на том этапе явно было сильней унизительного чувства оказаться
солдатом армии мировой революции.
Впрочем, у него и не было никакого выбора, кроме армии. Милитаризованный м
ир был по-прежнему единственной социальной системой, в которой он ощуща
л себя дома, демобилизоваться означало бы для него вернуться в тот анони
мный мир потерпевших крушение, откуда он пришёл. Потом Гитлер сам засвид
етельствует, что он отчётливо представлял всю безысходность своего лич
ного положения: «В это время в моей голове роились бесконечные планы. Цел
ыми днями обдумывал я, что же вообще можно сделать, но всякий раз итогом вс
ех размышлений была трезвая констатация того, что я, не имея имени, не имею
и ни малейшего условия для какого-нибудь целесообразного дела.»
Hitler A. Mein Kampf, S. 226. О красно
й повязке на рукаве см.: Maser W. Fruehgeschichte, S. 132. Эрнст Дойер-ляйн будет даже утверждать,
что зимой 1918-1919 гг. Гитлер подумывал о вступлении в СДПГ; см.: Deuerlein E. Aufstieg, S. 80.
Это замечание демонстрирует, насколько далёк оставался он и тепер
ь от мысли о работе, о хлебе насущном и гражданском ремесле; больше всего е
го мучило сознание отсутствия имени. Если верить его автобиографии, как
раз в это время он навлекает на себя своими политическими выступлениями
«недовольство Центрального совета» правительства Баварской советско
й республики, и в конце апреля будто бы его даже решают арестовать, но он, у
грожая карабином, обращает команду, пришедшую взять его, в бегство. На сам
ом деле к указанному времени Центральный совет уже прекратил своё сущес
твование.
В большей степени все говорит тут за то, что его поведение в это время было
смесью из растерянности, пассивности и оппортунистического приспособ
ленчества. Даже в бурных событиях начала мая, когда добровольческие отря
ды под командованием Эппа и другие соединения захватили Мюнхен и сброси
ли власть Советов, он не принимает никакого сколь-нибудь заметного учас
тия. Отто Штрассер, бывший одно время среди его соратников, впоследствии
публично задаст такой вопрос: «Где был Гитлер в тот день? В каком уголке Мю
нхена прятался солдат, который должен был бы сражаться в наших рядах?» А в
место этого Адольф Гитлер был арестован войсками, вошедшими в город, и ок
азался на свободе только благодаря заступничеству нескольких офицеров
, которые его знали. Рассказ о якобы имевшей место попытке его ареста Цент
ральным советом представляет собой, возможно, ретушированную версию ка
к раз этого события.
Вслед за вступлением Эппа в Мюнхен начались многочисленные расследова
ния того, что происходило в городе в период власти Советов, и существуют р
азные предположения насчёт роли Гитлера в ходе этих расследований. Точн
о известно, однако, лишь то, что он предоставил себя в распоряжение следст
венной комиссии 2-го пехотного полка. Он собирает сведения для развёрнут
ых допросов, нередко заканчивавшихся чрезвычайно суровыми, нёсшими на с
ебе отпечаток ожесточённости только что утихших боев приговорами, выис
кивает солдат, служивших коммунистическому советскому режиму и, по всей
вероятности, выполняет свои задания в целом так успешно, что вскоре посл
е этого его направляют на курсы, где велось обучение «гражданственности
».

Вот тут он впервые и начинает выделяться, выступать из безликой массы, чь
я анонимность так долго и скрывала, и угнетала его. Сам он назовёт свою слу
жбу в следственной комиссии «первой более или менее настоящей политиче
ски активной деятельностью»
Hitler A. Mein Kampf, S. 227.
. Он всё ещё продолжает дрейфовать, но та струя, в которую он угодил, б
ыстро принесёт его к финишу периода его формирования, лишь смутно освеща
емого удивительной полутьмой из асоциальности и ощущения своей миссии.
Если же смотреть на все в совокупности, то бросается в глаза, что Адольф Ги
тлер, которому суждено будет стать явлением в политике этого столетия, д
о тридцатилетнего возраста не принимал в ней никакого участия. В том же в
озрасте Наполеон был уже первым консулом, Ленин находился после ссылки в
эмиграции, Муссолини стал главным редактором газеты социалистов «Аван
ти». Гитлера же, напротив, ни одна из идей, которые в скором времени понесу
т его к попытке захватить весь мир, пока ещё не подвигла ни на один хотя бы
сколько-нибудь достойный упоминания шаг; он не вступил пока ни в какую па
ртию, ни в какой-нибудь из многочисленных союзов своего времени Ч за иск
лючением венского союза антисемитов Ч дабы приблизить осуществление
своих представлений. Нет ни единого свидетельства того, чтобы хоть как-т
о проявилось его стремление к действиям, и не единого признака, который б
ы хоть в чём-то поднимался над косноязычным лепетом банальностей эпохи.

Эта отрешённость от какой бы то ни было политики может Ч хотя бы частичн
о Ч объясняться внешними обстоятельствами его становления, его одиноч
еством в Вене, ранним переездом в Мюнхен, где до того, как началась война и
увела его на фронт, он считался иностранцем; можно допустить также, что эт
о впечатление определяется и своеобразием его спутников в те годы, чьи в
оспоминания о «друге юности» и его политических симпатиях не столь полн
ы, как того заслуживал молодой Адольф Гитлер. Но ведь это может также озна
чать, что политика для него, если судить по гамбургскому счёту, тогда мало
что значила.
Он сам, выступая 23 ноября 1939 года, уже в зените сознания собственной власти,
перед высшим генералитетом, сделает поразительное признание, что он ста
л политиком в 1919 году после долгих внутренних баталий с самим собой и что д
ля него это было «самое трудное решение из всех»
Из выступления Гитлера 23 н
оября 1939 года перед высшим генералитетом, см.: Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militaergerichtshof (дале
е Ч IMT), PS-789, Bd. XXVI, S. 328.
. И хотя это выражение, разумеется, имеет в виду трудности любого нач
ала, оно всё-таки, помимо всего, явно свидетельствует и о его внутреннем п
редубеждении по отношению к политической карьере. Вероятно, тут сыграло
свою роль и традиционно немецкое пренебрежение к тому, что вкладывалось
в понятие «текущая политика» и уже в понятийном плане воспринималось ка
к более низкий уровень по сравнению с любым крупным творческим деянием,
особенно же, если иметь в виду его безвозвратно оставленную юношескую ме
чту стать «одним из лучших, если не лучшим архитектором Германии». Уже в а
погее власти он как-то скажет, что куда охотнее скитался бы по Италии «неи
звестным художником» и что якобы только смертельная угроза собственно
й расе толкнула его на, откровенно говоря, чуждый ему путь политики
Tischgespraeche, S. 323; Libres propos, S. 11, 45.
. И тогда становится понятным, почему даже революция не затронула е
го в политическом плане. Конечно, ноябрьские события, крах всех авторите
тов, гибель династии и царивший хаос в значительной степени подорвали ег
о консервативные инстинкты, но все это не подвигло его на действенный пр
отест. Ещё сильнее, чем презрение к политическому гешефту, было у него отв
ращение к бунту и революционным интригам. Пройдёт двадцать пять лет, и он
в одной из своих застольных бесед, говоря о событиях ноябрьской революци
и, поставит знак равенства между участниками переворота и уголовниками,
видя в них лишь «асоциальное отребье», которое следует вовремя уничтожи
ть Tischgespraeche, S. 449.
.
Только личные мотивы, осознание им в дальнейшем силы воздействия собств
енных выступлений, побудили его отбросить все предубеждения Ч и предуб
еждение против политической карьеры, и робость, продиктованную боязнью
прослыть нарушителем порядка. И вот только теперь встрял он в политику
Ч фигура революции, хотя и Ч как скажет он через четыре года, оправдывая
сь на процессе в мюнхенском народном суде, Ч революционер против револ
юции. Но был ли он при всём при этом чем-то другим, а не тем растерянным пере
д жизнью, подавленным человеком искусства, которого перенесли в политик
у какое-то стремление к тому, чтобы переделать мир, и некий необыкновенны
й, особый талант? Этот вопрос будет то и дело всплывать на протяжении всей
этой жизни, и то и дело будет возникать искушение спросить, означала ли ко
гда-либо политика для него нечто большее, нежели средства, с помощью кото
рых он её проводил, Ч как например, триумфы риторики, театральность демо
нстраций, парадов и партсъездов, спектакль применения военной силы в год
ы войны.
Верно, конечно, что крах старого строя вообще только лишь открыл ему путь
в политику. Пока буржуазный мир стоял прочно и политика оставалась карье
рой для буржуа, у него было мало шансов на имя и успех Ч для неустойчивого
темперамента Гитлера этот мир с его формальной суровостью и серьёзност
ью требований не сулил возможностей взлёта. 1918 год открыл ему дорогу. «Я до
лжен был теперь смеяться при мысли о собственном будущем, мысли, которая
ещё совсем недавно доставляла мне такие горькие заботы», Ч писал он
Hitler A. Mein Kampf, S. 225.
.
Он вступил на политическую сцену.

Конец первой книги

ПРОМЕЖУТОЧНОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
ВЕЛИКИЙ СТРАХ

Нас то и дело упрекают в том, ч
то нам мерещатся призраки
«Фелькишер беобахтер» от 24 ма
рта 1920 г.


Триумф и кризис демократиче
ской мысли. Ч Угроза революции. Ч Великий страх. Ч Пессимизм европейс
кой цивилизации. Ч Великая нелюбовь к Просвещению. Ч Версальское пред
ательство. Ч Вооружённый страх. Ч Гитлер Ч «фашистский тип». Ч Идея ф
юрера. Ч Средневековье и модернизм. Ч Фашизм как культурная революция.
Ч Оборонительная позиция. Ч В союзе с инстинктом. Ч Бунт ради завоева
ния авторитета. Ч Поворот тенденции эпохи

Ничто не казалось после окончания первой мировой войны столь непререка
емым как победа демократической идеи. Над новыми границами, смутой и про
должавшимися распрями народов возвышалась, бесспорно и неопровержимо,
как объединяющий принцип эпохи, идея демократии.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32


А-П

П-Я