Обслужили супер, привезли быстро 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Бесспорно, я не
обладаю вашей квалификацией и готов довольствоваться меньшим чином.
Джил помолчала. Этот человек принадлежал к нации, поработившей своих
женщин; по крайней мере, так было в его время - в 1886-1965 годы. Правда,
после первой мировой войны там произошли некоторые сдвиги... Но
теоретически он должен был разделять традиционное отношение японца к
женщинам - чудовищное отношение. С другой стороны, люди менялись в мире
Реки... пусть только некоторые...
Вы действительно так думаете? - спросила она. - Это ваше искреннее
мнение?
- Я редко говорю неправду... разве только щадя чьи-то чувства или
пытаясь избавиться от навязчивых дураков. Понимаю, о чем вы сейчас
думаете. Может быть, вам удастся скорее понять меня, если я признаюсь, что
одним из моих наставников была женщина. Я провел с ней десять лет... пока
она не решила, что я немного поумнел, и могу отправляться к следующему
учителю.
- Чем же вы занимались?
- Буду счастлив объяснить вам, но в другой раз. А сейчас позвольте
вас заверить, что во мне нет предубеждения ни против женщин, ни против
не-японцев. Все это со мной было, но подобная ерунда выветрилась много лет
назад. Например, какое-то время после войны я был монахом секты Дзен.
Кстати, вы имеете представление об учении дзен-буддистов?
- После 1969 года о нем вышло много книг. Я кое-что читала.
- Ну, и что вы извлекли из этом чтения?
- Весьма немногое.
- Это естественно. Как я уже сказал, вернувшись с войны после
демобилизации из флота, я обосновался в монастыре. К нам пришел новый
послушник - белый человек, венгр. И когда я увидел, как к нему относятся,
то внезапно осознал то, что до этой поры ощущал лишь подспудно, в чем
боялся признаться самому себе: никто из последователей учения - ни
ученики, ни наставники, - не избавлены от расовых предрассудков. Свободен
от них только я. У них вызывали неприязнь и китайцы, и вьетнамцы, и
монголы. Я понял, что учение Дзен никому ничего не дает. Видите ли, в нем
отсутствует цель. Точнее, его единственная задача - разрушить попытки
достижения любой целью. Парадокс, не правда ли? Но это именно так.
- Другая бессмыслица - обязательное голодание. Возможно, состояние
голода и просветляет разум, но способы его достижения я не мог принять. Я
покинул монастырь и сел на судно, идущее в Китай. Какой-то внутренний
голос звал меня в Центральную Азию. Потом начались долгие годы скитаний...
- он замолчал, в раздумье опустив голову, и махнул рукой: - Впрочем, на
сегодня хватит. Если вам угодно, мы продолжим в другой раз, а теперь...
теперь мы уже дома. Адье, до вечера. Перед нашей встречей я зажгу два
факела. Они будут видны из ваших окон.
- Но я же не сказала, что приду.
- Однако, вы уже согласились. Разве не так?
- Да, но как вы это поняли?
- Без всякой телепатии, - улыбнулся он. - Поза, движения, взмах
ресниц, тон голоса обычно незаметны, но тренированный глаз может уловить,
что вы готовы прийти сегодня вечером.
Джил не ответила. Она и сама не знала, рада ли приглашению. Даже
сейчас. Но как ее раскусил Пискатор?

13
Метрах в двухстах от хижины Джил, на вершине холма, тянуло к небу
чудовищные ветви железное дерево. Чуть ниже вершины, между двумя
ручейками, уютно примостилось жилище Пискатора. Тыльная сторона здания
врезалась в крутой склон холма, фасад опирался на колонны.
Дом был велик - три комнаты внизу, две - наверху. Прежде его занимала
целая община выходцев с востока, но вскоре она распалась, и здесь
поселился Пискатор. Джил не могла понять, зачем одинокому мужчине нужны
такие хоромы. Может быть, как символ престижа? Но на японца это было не
похоже.
По бамбуковой лестнице, тянувшейся вдоль фасада, она поднялась
наверх. Вдоль перил, под разноцветными прозрачными абажурами, мерцали
ацетиленовые светильники. На верхней ступеньке в пестром одеянии, похожем
на кимоно, стоял улыбающийся хозяин дома. Он протянул Джил букет крупных
цветов, сорванных с лозы, обвивающей железное дерево.
- Добро пожаловать, Джил Галбира.
Она поблагодарила и вдохнула аромат, напомнивший ей запах жимолости с
легким душком старой кожи, - странное, но приятное сочетание.
Поднявшись на верхнюю ступеньку, они оказались в самой просторной
комнате дома. С высокого потолка - в три ее роста - свешивалось множество
светильников в японском стиле. Мебель - тоже бамбуковая - была легкой и
светлой. На простых стульях лежали мягкие подушки. Ножки столов и кресел,
выточенных из дуба и тиса, покрывала прекрасная резьба, изображавшая
головы животных, чертей, речных рыб и даже людей. Очевидно, резьба
являлась делом рук кого-то из прежних обитателей дома - в ней не
чувствовалось японском колорита.
На полу стояли высокие вазы; их узкие горловины расширялись кверху,
как распустившийся цветок. На столах с витыми ножками красовались
майоликовые блюда - гладкие глазурованные или расписные. Одни пестрели
геометрическим узором, на других были изображены морские сюжеты из земной
истории. Джил пригляделась. Римские триремы, переполненные матросами и
воинами. Синие дельфины, играющие в зеленых волнах. Огромное чудовище
разевает пасть, собираясь поглотить корабль. Оно до странности напоминало
речного дракона - очевидно, художник не остался глух к впечатлениям
местной жизни.
В проемах дверей висели, покачиваясь, нити с нанизанными белыми и
красными позвонками меч-рыбы; когда их касались рукой, они издавали
мелодичный звон. Стены покрывали циновки, сплетенные из тонких лиан. Окна
затягивала прозрачная пленка из высушенных кишок речного дракона.
Подобной меблировки Джил здесь не видела ни у кого. Все было
выдержано в том зародившемся в долине стиле, который многие называли
культурой речной Полинезии.
Свет ламп с трудом пробивался сквозь густое облако табачного дыма. В
углу, на невысоких подмостках, играл небольшой оркестр. Музыканты работали
за плату - выпивку, но было ясно, что и сами артисты получают истинное
удовольствие от игры. Они колотили по самодельным барабанам, дули в
бамбуковые флейты и окарины, перебирали струны арф из рыбьих кишок,
натянутых на панцири черепах; один пиликал на скрипке из тиса и тех же
рыбьих кишок, терзая ее смычком, на который пошел ус синего речного
дельфина. Звенел ксилофон, гудела труба, саксофонист выводил причудливые
трели.
Музыка была незнакомой для Джил - вероятно, напевы американских
индейцев.
- Будь мы с вами вдвоем, моя дорогая, - обратился к ней Пискатор, - я
предложил бы вам чаю. Но здесь много народа, и это, к сожалению,
невыполнимо. Моя "кормушка" выдает мне раз в неделю лишь крошечный
пакетик.
Вероятно, он до сих пор сохранял приверженность к чайной церемонии -
любимой традиции японцев. Джил огорчилась. Не выпив в положенное время
чашку чая, она, как и большинство ее соотечественников, чувствовала упадок
сил.
Стеклянным стаканом Пискатор зачерпнул из огромной чаши скулблум и
подал ей. Джил потихоньку потягивала терпкое вино. Стоя рядом, японец
говорил, как счастлив видеть ее у себя. Похоже, он не лукавил. Она тоже
чувствовала к нему симпатию, хотя ни на минуту не забывала о его прошлом.
Родиной Пискатора была страна, где мужчины видели в женщине лишь предмет
сексуальных утех или рабочую лошадку; следовательно... Но тут она одернула
себя (в который уже раз?): не будь как все, не поддавайся предубеждениям;
узнай, пойми, а лишь потом - суди.
Хозяин вел ее по комнате, представляя гостям. Издали кивнул Файбрас.
Тонко улыбаясь, поклонился Сирано. Сегодня она уже не раз с ним
встречалась, но француз явно избегал ее, хотя и держался с безупречной и
холодной вежливостью. Джил была огорчена; ей очень хотелось преодолеть
возникшую между ними отчужденность и сблизиться с этим легендарным
человеком - блистательной загадкой семнадцатого века.
Она кивнула Иезекиилу Харди и Давиду Шварцу, с которыми виделась в
бюро и на заводе. Эти двое вели себя достаточно дружелюбно, полностью
признав превосходство ее знаний и опыта. Но сама Джил, наблюдая их
невежество и самонадеянность, часто приходила в ярость. Она старалась
сдерживаться - пока. Но когда-нибудь ее терпению придет конец.
- Держись, Джил, - повторяла она, - не лезь в бутылку!
В жизни ей часто приходилось смирять свой нрав, и не всегда эти
попытки завершались успехом. Сейчас даже японец вызывал у нее раздражение
- этот Охара, придумавший себе такое глупое имя - Пискатор. В его
спокойной вежливости есть что-то оскорбительное для ее самолюбия. Может
быть, высмеять этого божьего рыбаря - ну, хотя бы для собственного
удовольствия? Нет, не удастся. В нем так сильна уверенность в своей
правоте.

14
Джил представили женщине по имени Жанна Жюган. Пискатор рассказал,
что она была служанкой в родной Франции, но позже стала одной из
основательниц католического Ордена сестер бедноты, возникшего в 1839 году
в Бретани.
- Я его ученица, - сказала Жюган, указывая на Пискатора.
Джил удивленно подняла брови: - "О-о!". Ей не удалось продолжить
разговор, хозяин увел ее от собеседницы.
Поразительно, к скольким религиям, сектам и философским учениям был
причастен Пискатор! Но он не принадлежал к последователям Церкви Второго
Шанса. Ее члены носили на шее шнурок со спиральным позвонком меч-рыбы;
иногда - деревянную плашку с указанием должности в церковной иерархии.
Такая эмблема висела на груди следующего ее собеседника, что
свидетельствовало о его высоком сане епископа. Смуглый низкорослый Самуил,
человек с лицом ястреба, родился примерно в середине второго века нашей
эры. По словам Пискатора, он был раввином еврейской диаспоры в Нихардии, в
Вавилонии, и славился как толкователь религиозных догм и традиций. Самчил
также знал толк в различных науках и создал календарь по еврейскому
летоисчислению. Кроме того, ему удалось привести в соответствие законы
Торы с законами страны, где обитала его община. Этот нелегкий труд
прославил его имя.
- Его принцип - законы государства незыблемы, - пояснил Пискатор.
Самуил представил свою жену - Рахиль, маленькую широкобедрую женщину
с короткими ногами. Ее кожа была довольно светлой, а лицо поражало
выражением неприкрытой чувственности. Отвечая на вопросы Джил, она
рассказала, что родилась в краковском гетто в четырнадцатом веке. Позже
Пискатор добавил интересную подробность: ее, уже замужнюю, похитил
какой-то польский вельможа и на целый год заточил в своем поместье. Потом
Рахиль наскучила ему, и поляк выгнал любовницу, хорошо набив ее кошелек.
Но муж не собирался прощать бесчестья; бедную женщину ждал нож.
Несколько раз Самуил отсылал Рахиль за соком, плескавшимся в большом
кувшине на столе; однажды он жестом велел ей зажечь ему сигару. Она
беспрекословно подчинялась, затем вновь занимала место за спиной мужа.
Джил молча наблюдала за ними, думая, что Рахили давно следовало бы
избавиться от вековечного рабства, а Самуилу - от врожденного ощущения
превосходства. Она живо представила его возносящим благодарственную
молитву Богу за то, что он не родился женщиной.
Позже Пискатор скажет ей:
- По-моему, вас просто взбесили епископ и его супруга.
Она не поинтересовалась, каким образом японец догадался об этом.
Задумчиво кивнув, Джил пробормотала:
- Должно быть, он испытал дьявольское потрясение, когда очнулся в
этом мире и понял, что наш рай принадлежит не только богоизбранному
народу. Здесь все - Божьи дети и Его избранники: идолопоклонники и
каннибалы, пожиратели свинины и неверные необрезанные псы.
- Мы все были в потрясении и ужасе, не правда ли? - мягко заметил
Пискатор.
Она взглянула на него и улыбнулась.
- Да, конечно. Я - атеистка; и там, на Земле, всегда считала, что
оставлю после себя только здоровую кучу праха. Очнувшись здесь, я
почувствовала мучительный страх. Тогда - и позже, когда я уже успокоилась,
- мне пришлось наблюдать столько странного и непонятного в этом мире, не
похожем ни на рай, ни на преисподнюю...
- Я понимаю, - он тоже улыбнулся. - Интересно, что подумал Самчил,
увидев, что все необрезанные воскресли тут без крайней плоти? Факт не
менее поразительный, чем то, что у мужчин здесь не растет борода. С одной
стороны, Бог совершил обрезание у всех неевреев, и это - правильно; значит
Он - еврейский Бог. Но разве может истинный Господь лишить мужчину бороды?
Подобные противоречия меняют, меняли и будут менять наш образ мыслей.
Он подошел ближе, глядя на нее черными раскосыми глазами.
- Видите, твердокаменный рабби сменил религию. Я его понимаю. Ведь у
приверженцев Церкви Второго Шанса есть великолепное объяснение, почему мы
восстали из мертвых, кто и зачем это совершил. И должен заметить, они не
так далеки от истины, когда считают, что вожделенная цель человечества и
путь к ней открыты для нас неизвестными благодетелями. Но правда должна
быть заключена в четких формулировках, а церковь с ее расплывчатыми
догмами уводит с основного или, вернее, с правильного пути. Однако же,
этот путь - не единственный.
- О чем вы толкуете? - с недоумением спросила Джил. - Совершенно, как
в проповедях Церкви Второго Шанса.
- Вы поймете, если захотите, - ответил Пискатор и, извинившись,
отошел к новому гостю.
Джил направилась к Жанне Жюган, собираясь расспросить ее, почему она
именует себя ученицей Пискатора. Однако к ней подошел де Бержерак. Он
приветливо улыбался.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60


А-П

П-Я