научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/unitazy/nizkie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Разве не так, Винфильд?
Я пошла дальше, а машина осталась на месте. Я поднялась квартала на два выше и оглянулась вниз – машина стояла на том же месте. Потом я услышала, как одна из брошенных Винфильдом банок из-под пива стукнулась об асфальт; я даже услышала, как она покатилась дальше и ударилась о кромку тротуара.
После этого я пошла медленнее. Иногда я вообще останавливалась и какое-то время стояла на тротуаре, пытаясь решить, в каком настроении мне лучше всего быть, когда я доберусь до дома. Для этого надо было действительно принять какое-то решение, потому что в данный момент у меня никакого настроения не было вообще. Самый вид столь знакомой мне машины, припаркованной напротив моего дома, да еще мельком замеченный мною Оуэн, сидящий за рулем, – все это как-то заморозило мои чувства. Точно могу сказать, что большого волнения я не испытывала, ничего особого не ждала, и даже не разозлилась. Не было у меня и никаких дурных предчувствий. Сплошная пустота и безразличие. И это мне не понравилось. Я вовсе не собиралась превратиться в грифельную доску, на которой Оуэн мог бы писать все, что ему заблагорассудится.
Очень занятно, что я попыталась иметь дело с актерами, когда сама я – актриса такая бездарная, даже не просто плохая, а именно – вообще не актриса. Для такой ситуации надо быть высокомерной, но играть в высокомерие я не умела. Возможно, я ощущала нечто вроде злорадства; моя сила проявилась в том, что я заставила его ко мне вернуться; не важно, какова была причина или цель этого возвращения, все равно, сила эта доставила мне большое удовлетворение. В конце концов, Оуэн вернулся. Этот факт был куда более красноречивым, чем любой другой его поступок.
Наконец я добралась до своего квартала, а потом и до машины Оуэна. Он как-то размордел и выглядел нездорово. Я надеялась, что он проявит достаточно галантности и заговорит первым. Но надежды мои не сбылись. Оуэн смотрел на меня, не произнося ни слова.
– Ладно, – сказала я. – Привет, если ты сам этого не говоришь.
– Я тебя на вечеринке не видел, – сказал он.
– Я не выходила из кухни. Мне не очень-то понравилась вся эта толпа.
– Ну, у них еще приличная толпа, – сказал он. – Тебе надо посмотреть, какая у них бывает толпа.
Я почувствовала какое-то нетерпение, настоящее нетерпение. Он что, считает, что приехал сюда, чтобы обсуждать со мной вкус Эльмо в выборе людей?
– Оуэн, чего тебе надо? – спросила я.
– Может быть, чашечку кофе, – ответил он.
– Если тебе нужно только это, пойди в любую забегаловку, – отрезала я.
– Ну давай-давай, разозлись же! – сказал Оуэн. – Я бы тебя за это винить не стал.
– У тебя для этого нет никаких оснований. Оуэн повел плечами – уже второй раз за столь короткий отрезок времени. На большее проявление раскаяния он просто не был способен.
– Перестань пожимать плечами, – сказала я. – Никто не собирается тебя прощать только из-за этого твоего проявления слабости.
– Тебе не хочется поехать в путешествие? – вдруг спросил он.
– Ты из-за этого и приехал? Путешествие куда?
– Не знаю, – сказал Оуэн. – Решим потом, прямо по пути. Может, в Тьюссон, штат Аризона. А может, в Сан-Диего. Мне понравился тот мотель, где мы останавливались в прошлый раз.
– Ага, уйма полотенец, – сказала я.
Какое-то время мы, не отводя глаз, смотрели друг на друга.
– Нет, – сказала я. – С твоей стороны чистая наглость мне это предлагать. Езжай в свое путешествие с Рейвен.
– И поеду, если ты не согласишься, – сказал Оуэн. – Ну давай! Я ужасно устал от этого города. Давай съездим куда-нибудь дня на три-четыре.
– Нет, – сказала я.
– Ты слишком часто твердишь это «нет», – сказал он. – Кишка у тебя тонка делать то, чего тебе на самом-то деле очень хочется.
Я повернулась и пошла вверх по тротуару, а он вел машину, и не успела я дойти до своего крыльца, как он уехал. Несколько минут я посидела на ступеньках. Может быть, я ждала, что он вернется, начнет меня уговаривать, не знаю. Оуэн никогда никаких отказов не принимал – он просто их избегал. У меня все внутри бурлило и кипело. Мне была ужасно противна его самонадеянность, его абсолютное нежелание разобраться с прошлым. Оуэн никак не хотел понять, что мне, для того чтобы почувствовать себя во времени настоящем, необходимо разобраться со всем, что случилось в прошлом. Мы просто совершенно не подходим друг другу: Оуэн устроен совсем по-другому. На него прошлое не давило никогда, как он сам об этом говорил.
Остаток ночи я провела на кушетке, выпив много чая с большим количеством лимона. И все пыталась потопить свои враждебные чувства в перенасыщенном лимонном чае. Половина этих враждебных чувств предназначалась Оуэну, вторая же половина – мне самой. Телевизор я не включала, хотя вполне можно было бы успокоиться, пересмотрев уйму показываемых по телевизору ночных фильмов. Только что отвергнув жизнь реальную, я совсем не была готова утешать себя выдумками.
Наверное, Оуэн был прав. Наверное, у меня и впрямь не хватало смелости делать то, чего мне на самом деле хотелось больше всего. Чем больше я отстаивала свои принципы, тем сильнее было мое одиночество. Мне надо было уехать с ним в пустыню и там усиленно заниматься сексом несколько дней. Мне показалось невероятным, что я все еще цепляюсь за нечто такое, что в действительности является абсолютно стереотипной версией всем известной американской мечты. Неужели я и в самом деле могла предполагать, что если я буду вот так настаивать на своих принципах, то наступит день, когда Оуэн и я, или кто-то и я, мы превратимся в идеальную модель американской семейной пары?
Вероятно, тот большой секрет, в котором мне так не хотелось самой себе признаться, состоял в том, что наши отношения с Оуэном были отнюдь не прекрасными, а просто никчемными. В них не было ничего идеального, ничего положительного, никакого общественного потенциала, ничего творческого, ничего для домашнего очага. Все свелось к ничем неприкрытому физическому влечению: мы лишь трахались в мотелях и больше ничего вместе не делали, да и вряд ли будем делать. Мы приезжали в какое-то место на три-четыре дня, и больше уже туда не возвращались. И везде повторялось одно и то же – скомканные простыни, мигание телевизора и все подавляющий запах секса. Мне всегда было стыдно впускать к нам горничных, не считая самых простых случаев, когда надо было менять полотенца. Почему же я так упорно стараюсь представить себе эти наши отношения в другом свете, пытаюсь придать им вид обычно принятых, нормальных семейных, домашних отношений? На этот вопрос листики чая мне, конечно же, дать ответа не могли.
Три дня я провела в полном смятении, снедаемая сожалением, и представляя себе, что могло бы случиться, если бы только я не была такой ординарной и такой сверхосмотрительной. И тут я вдруг услышала, что Рейвен Декстер совершенно неожиданно вышла замуж за Тула Петерса. Все журналы напечатали их снимки. На них Тул выглядел очень нездоровым.
Недели через две позвонил Оуэн; он был явно в сильном подпитии и почти веселым. Оуэн разговаривал так, как будто у нас были прекрасные отношения. Мы немножко побеседовали о моем фильме. Это была пятница, ближе к вечеру. Я только что устроилась попить чаю и почитать пару сценариев.
– Поехали в Неваду, – сказал Оуэн.
Уже наступили сумерки. Оуэн всегда чувствовал себя гораздо лучше по вечерам – темнота его как бы защищала. Он прекрасно знал, что обращаться ко мне при утреннем свете лучше не стоит: пусть на него сработает моя усталость, накапливающаяся за день. По утрам же голова у меня была слишком трезвой, а я сама – слишком колючей. Куда лучше пару часов поездить по городу в ожидании вечера, когда тебя убаюкает ночь и дорога. Тогда наши индивидуальные особенности как-то притупляются.
Я с минуту помолчала в ожидании, не скажет ли Оуэн еще чего-нибудь.
– Не люблю я Лас-Вегаса, – сказала я. – Никогда не любила.
– А как насчет Тахо? – спросил Оуэн. – Куда-нибудь в те места. Я полон сил. Можно было бы ехать всю ночь.
– Отлично! – сказала я. – Прекрасная мысль. Давай всю ночь проведем в дороге.
ГЛАВА 8
Глаза у Оуэна были как у льва – янтарного цвета. Когда он был всем доволен, они делались пустыми. По крайней мере, такими они казались мне в тени, отбрасываемой полупотушенной лампой в спальне, когда мои глаза находились от его глаз всего на расстоянии в каких-то пару дюймов. Тогда они мне казались янтарными. А при ярком свете они были светло-карие. Я решила, что главный секрет наших отношений в том, чтобы не впускать в нашу жизнь никакого яркого света. Приглушить все тени. Заниматься любовью при свете, идущем от телевизора. Заказывать еду в номер через службу на этаже. И прекратить все попытки превратить наши отношения в нечто лучезарное; никаких прогулок, никаких пляжей, никаких уравновешенных обедов или ужинов.
Именно этот план я попробовала осуществить. Я изо всех сил постараюсь продлить мирное состояние этого льва, исключая моменты совокупления. И если для того, чтобы сохранить пустоту в его глазах, совокупляться придется много раз, Бог с ним, это я выдержу. Мне было отнюдь не легко подавить в себе столь свойственное мне любопытство, но в данном случае я старалась изо всех своих сил. Я ничего не стала спрашивать ни о Шерри, ни о Рейвен, да и вообще ни о чем. Пусть один-единственный раз любопытство проявит он сам. А Оуэну не терпелось узнать о Голдине, и я ему все рассказала. Ему хотелось узнать, какой фильм я буду делать дальше, и я ответила, что никакого.
Разумеется, так дело не пошло. Оуэну мое новое для него поведение – полное безразличие – пришлось не по вкусу. Секс не имел никакого отношения к желанию Оуэна снова вторгнуться в мою жизнь. Такое разграничение, возможно, вполне устраивало меня, но не Оуэна. Ему нужно было, чтобы после секса я, как и раньше, с ним беседовала. Наверное, ему доставляло удовольствие слушать мои разговоры, пока он лежит в полудреме. Получалось на самом деле так, что ему нужно было все то, от чего я твердо решила отказаться. Другими словами, Оуэну хотелось, чтобы я, как и раньше, жаждала именно прежних отношений. Но та жизнь, которую так искала я, ему была вовсе ни к чему – ему нужны были лишь те чувства, которые пробуждали во мне мои собственные устремления. Наверное, эти чувства были гораздо богаче и привлекательней, чем те, что проявляли к нему Шерри и Рейвей. Обе они были слишком сконцентрированы на себе, и особых душевных усилий для общения с ними от Оуэна не требовалось. А для общения со мной ему беспрестанно приходилось напрягать и интеллект и душу, и это ему явно нравилось.
Разумеется, все, кто нас с Оуэном знал, считали меня полной идиоткой. На этот раз все решили, что он меня, наверное, просто убьет, и никто не захотел ни во что ввязываться. Поэтому с нами вообще перестали общаться. Разумно рассуждая, винить за это я никого не могла. Но, чисто эмоционально, обвинений у меня было предостаточно. Вопреки всем своим собственным решениям, я, наверное, все еще надеялась, что наши с Оуэном отношения обретут принятую в обществе форму. Я пошла в магазин и купила Оуэну несколько приличных рубашек. А он, скорее всего, даже не стал себя утруждать тем, чтобы вынуть из них скрепляющие их булавки.
В таком городке, как этот, где большинство эксцентрических связей ни у кого не вызывали удивления, наш с Оуэном довольно ординарный мезальянс почему-то воспринимался как пощечина обществу. Словно я была некоей королевой, возвращающейся на родину, или же всеми обожаемой девочкой-соседкой, и мне никоим образом не пристало трахаться с каким-то там головорезом.
Как-то я случайно столкнулась с Винфильдом. Это была наша с ним первая встреча после той вечеринки. Винфильд сидел в придорожном мексиканском ресторанчике на улице Ля Бреа и сосредоточенно разглядывал мексиканские котлеты – тако.
– Привет, Гохаген, – сказала я. – Чем вас так заинтересовали эти тако?
Винфильд чуть улыбнулся.
– Да они по виду похожи на резиновые, но это не важно, – сказал он. – Я за свою жизнь съел немало резиновых тако. У меня пропал всякий аппетит из-за этого моего нескончаемого домашнего кризиса. Садитесь и съешьте эти котлеты вместо меня.
Я ухватилась за его собственные слова.
– Что это за домашний кризис? – спросила я.
– Старушка Шейла сейчас рожает, – сказал он. – Как раз в эту самую минуту у нее схватки.
– Так что же вы делаете здесь?
– Да уклоняюсь от ответственности, – серьезно сказал Винфильд.
Для такого толстяка, как он, волосы у него были чересчур длинными. Но глаза его все еще отражали какой-то бойцовый дух, невзирая на то подавленное состояние, в котором он, по его словам, сейчас находился.
– Вы хотите сказать, что рядом с Шейлой сейчас никого нет?
– С ней Эльмо, – сказал Винфильд. – Он ничего не имеет против принятия родов, если только отец ребенка – не он сам. А кроме того, сейчас у Эльмо с Шейлой любовь, так что все вроде бы в полном порядке.
– Ого! – сказала я. – А давно у них эта любовь?
– Хороший вопрос, – сказал Винфильд. – Чертовски хороший, мать их за ногу! А еще лучше было бы спросить, когда они трахнулись первый раз? Если это случилось девять с половиной месяцев назад, то получается совсем другая банка червей. Правда, Эльмо считает, что это было никак не раньше, чем три месяца назад. А Шейла – та вообще говорит, что всего три недели назад, когда ей на самом-то деле вообще трахаться было нельзя. Из-за всего этого мне хочется уехать в Техас.
– Зачем?
– Не знаю, – сказал он. – Наверное, здесь нет тамошней открытости и чистоты.
Я съела все его тако, а он довольствовался банкой пива. Винфильд смотрел на меня с нескрываемым восхищением.
– Мне всегда нравятся женщины, которые едят с таким аппетитом, – сказал он. – Как проходит ваш праздник постели?
– Праздник чего? – переспросила я, в полном шоке.
Винфильд ухмыльнулся.
– Я так всегда это называю, если связываюсь с кем-нибудь достаточно примитивным, – сказал он. – Скажем, просто женщина из народа, вот так. Разве не к этому все тогда и сводится?
– Возможно, – сказала я.
Как бы это ни называлось, но именно оно и завершило тот день. Мы с Оуэном собирались пойти на ужин, но он не объявился и не позвонил. Сначала я не придала этому факту никакого значения. Скорее всего, Оуэн где-то играл в карты. Для него не было ничего необычного провести за картами целый день и целую ночь подряд; тогда о всяких предварительных договоренностях он начисто забывал. Если я потом говорила ему, что мы с ним собирались пойти на ужин, Оуэн слегка удивлялся, не чувствуя за собой никакой вины и даже никак не оправдываясь. Честно говоря, заранее намечать с Оуэном какие-либо планы было делом более чем бесполезным. Все его рассуждения о планах были абсолютно риторическими и никак с его реальной жизнью не связывались. Возможно, Оуэн инстинктивно знал, что для него единственный верный шанс покорить кого-нибудь, а особенно женщин, мог реализовываться лишь тогда, когда они попадались ему внезапно, сами того не понимая. А если бы они об этом подумали всерьез, он бы их никогда в свои сети не поймал. Оуэн целиком зависел от внезапной силы своего натиска. Это я понимала, и уже научилась не строить никаких планов, не рисовать в уме никаких картин на завтра или даже на предстоящий вечер, да и ни на какое будущее вообще.
И лишь через полтора дня после нашего с Оуэном несостоявшегося свиданья, до меня дошло, что случилось. Вернулась Шерри. Я об этом, конечно, уже знала – в газетах появились ее снимки. Но эти обстоятельства как-то не увязывались у меня в сознании.
Я сидела у себя на террасе и читала сценарий. И тут меня вдруг осенило.
Через пару дней Оуэна и Шерри видели вместе на какой-то вечеринке. Чем больше я об этом думала, тем больше закипала. И не столько из-за его дезертирства, – я ведь знала, что когда-нибудь это случится.
Меня возмутило абсолютное отсутствие даже элементарной вежливости. На сей раз у меня была не мгновенно проходящая вспышка гнева; возмущение мое было глубоким, вулканическим. Прошло несколько дней, и я разрешила этому вулкану исторгнуться. Оуэн сидел и пил в баре на Голливудском бульваре, и я легко устроила перед этим баром засаду. Когда Оуэн выплыл из бара, над Голливудским бульваром достаточно ярко светило полуденное солнце. Я шагнула вперед, встала прямо перед Оуэном и дала ему пощечину. Оуэн в этот момент надевал солнечные очки. Для него мое появление было полной неожиданностью. Очки полетели на землю.
– Тебе надо бы научиться пользоваться телефоном, Оуэн, – сказала я.
Наверное, что-то попало Оуэну в глаз, может быть, я задела его пальцем, а, может, оправа от очков. Не знаю, что именно, но он сразу же схватился за него рукой. Оуэн был настолько поражен, что даже не смог сразу же разозлиться. Он так и стоял перед входом в бар. Огромный мужчина в липком спортивном пальто, модных широких слаксах и белых туфлях. Один глаз он закрывал рукой, а второй взирал на меня в полном недоумении. Я села в машину и уехала. На пешеходной дорожке кружились в пируэтах и волчках скейтбордеры. Эта узкая дорожка была очень дорогая и модная. На самом Бульваре инцидент остался незамеченным. По пешеходной дорожке прогуливались длинноногие девицы в вызывающих брюках, вышедших из моды года три тому назад. Девицы потягивали из трубочек апельсиновый сок фирмы «Джулиус» или жевали кусочки пиццы. Из дверей магазинов на девиц взирали сутенеры. Многие из них были одеты примерно так же, как Оуэн. Я увидела, как Оуэн вытащил свои темные очки из сточной канавы, но надевать их не стал. Он все стоял на пешеходной дорожке и, щурясь, смотрел мне вслед. В одной руке у него были очки, а другой он держался за глаз.
В ту ночь я никак не могла заснуть, все время глядя на стрелки часов. Чувствовала я себя ужасно. Так грустно в последний раз произнести вслух имя своего любовника. Это имя – часть человеческой сути, в конечном счете – часть какой-то особой роскоши. Если Оуэн когда-либо появится снова, я никогда не буду звать его Оуэном. Я стану употреблять местоимения и буду называть его просто «вы». Его имя было самым первым словом, услышанным мною от него тогда, когда он сидел передо мной на корточках на сцене в Нью-Йорке. И это же имя было последним словом, которое он услышал от меня у дверей бара.
И воистину, он-таки действительно появился вновь, месяца через четыре после смерти Шерри. И я назвала его только «вы».
В то утро, когда я дала Оуэну пощечину, Шерри Соляре решила, что за мой проступок меня надо наказать. Не за пощечину, нет, а за то, что я так разозлилась. Она сообщила Эйбу, что хочет перемонтировать мой фильм, который, вне сомнений, увидела несколькими днями раньше. А Эйб, в силу свойственной ему трусости, ни словом не обмолвился мне об этом просмотре. Однако я знала, что когда-нибудь это неминуемо произойдет.
Меня все это ни чуточки не удивило. Когда позвонил Эйб, я была спокойна, как раннее утро. Эйб очень нервничал. Он попросил меня поскорее приехать к нему, чтобы поговорить.
– Я не думал, что так случится, – произнес он после того, как все мне рассказал. – Знаете, я думал, она обо всем позабыла. Но, наверное, когда она увидела монтаж, у нее возникли свои идеи.
Эйб напряженно следил за выражением моего лица, чтобы усечь, насколько активно я стану возражать.
– Успокойтесь, Эйб, – сказала я. – Никаких проблем я создавать не собираюсь. Как я могла бы это сделать, когда и вы, и ваш дедушка так хорошо ко мне относились? Звезды всегда такие – и мы все это знаем. Я это переживу. И мне совсем не хочется, чтобы студия потеряла еще хоть один цент из-за наших с Шерри распрей.
Эйб никак не мог мне поверить, что делает ему честь – мое решение было весьма неправдоподобным. Тем не менее, вскоре он убедил меня, что ему невероятно повезло. Ведь все обошлось без травм, без судебных исков, без драк.
В избытке чувств Эйб сопровождал меня по всей студии, до самого выхода, до моей машины.
– Послушайте, – сказал он и посмотрел на меня совсем не так, как обычно. – Дедушка был совершенно прав. Вы действительно истинная леди. Мы собираемся дать вам другой фильм. Этой суки в нем не будет. Знаете, это будет по-настоящему качественный фильм.
– Это было бы прекрасно! – сказала я. Научившись давать пощечины, я, как видно, научилась еще и актерскому мастерству.
На прощание Эйб меня поцеловал, оставив на моей щеке влажный след своих губ. Он направился к проходной, но вдруг развернулся и быстро засеменил к моей машине. Я уже включила мотор.
– Подождите! Может быть, мы как-нибудь поужинаем вместе? – спросил он. – Обсудим какие-нибудь проекты, а? Или еще чего-нибудь?
– Почему бы и нет? – сказала я.
– Тогда я вам позвоню, – сказал Эйб с сильным акцентом.
Внезапно он почувствовал себя очень уверенным. Эйб отряхнул свои манжеты с таким победоносным видом, будто бы мы с ним уже переспали.
ГЛАВА 9
С легким сердцем, полностью расслабленная, ехала я в каньон Туджунга. Эльмо и Винфильда я застала во дворе. Они сидели без рубашек и кидали охотничий нож в дерево.
– Вот дерьмо! Если бы мы с тобой, Эльмо, научились так кидать этот нож, чтобы он не падал, мы бы могли заделаться этими проклятыми городскими партизанами, – сказал Винфильд. – Мы тогда бы смогли попасть ножами во всех начальников на студии и уничтожить капитализм.
– Мне капитализм нравится, – сказал Эльмо. – Я сижу здесь только потому, что мне хочется овладеть искусством кидать ножи.
Ни тому, ни другому ни разу не удалось так кинуть нож, чтобы он зацепился за дерево. Я тоже было попробовала швырнуть нож, но не попала даже в дерево. Винфильд все больше злился и кидал нож все с большей силой, но тот лишь скользил по стволу.
В конце концов Винфильд пришел в ярость и забросил нож на крышу своего дома.
– Да ведь это барахло, чего его беречь-то? – сказал он Эльмо, увидев, что тот расстроился.
– Я за него заплатил сто семьдесят пять долларов, – сказал Эльмо. – Это ручная работа.
– Мать твою! Да он и руки-то той, что его сделала, порезать бы не мог, – сказал Винфильд.
– Как малыш? – спросила я. Оба взглянули на меня с каким-то чувством неловкости.
– Приехала мать Шейлы и забрала и ее и ребенка, – сказал Винфильд. – Они решили отвезти ребенка туда, где находятся его корни.
– Это был мальчик. Маленький Винфильд Второй, – добавил Эльмо.
Винфильд вздохнул.
– Ну вот, я решил признать, что я – отец этого бедного крошки, именно я. Хотя я не очень-то был сам тому доволен. А теперь его увезли. Мне даже ни разу не пришлось хотя бы пеленки ему сменить.
Эльмо пошел в дом и вернулся с бокалами и вином. Мы с ним сели на лужайку и выпили немножко вина, а Винфильд пил пиво. Мы подсмеивались над тем, какой он неуклюжий да недотепа, но все наши издевки Винфильд спокойно пропускал мимо ушей. На самом-то деле он был не больший нескладеха, чем Эльмо, у которого с тех пор, как я его видела в последний раз, выпало несколько зубов.
– Сломал о край унитаза как-то ночью, когда меня рвало, – объяснил мне Эльмо, когда я его про эти зубы спросила. Похоже, их отсутствие Эльмо ничуть не беспокоило.
Потом Эльмо с Винфильдом начали спорить о том, можно ли считать волосатый живот бесспорным доказательством сексуальной мощи. У Винфильда от самого низа живота до пупка вилась тонкая полоска волос, а на торсе у Эльмо волос почти не было, и этот белый торс никаких сексуальных чувств не вызывал.
– Я собираюсь свой фильм украсть, – сказала я, как бы прерывая их спор. – Если вы оба и впрямь хотите стать городскими партизанами, вам предоставляется отличный шанс. Вы мне можете помочь.
– Украсть целиком весь фильм? – спросил Эльмо. Мое предложение их просто оглушило.
– Ну, по крайней мере, такую часть, чтобы они его выпустить уже не смогли.
– А кража фильма считается действием преступным? – спросил Винфильд. – Если я совершу что-нибудь противозаконное, меня лишат права посещать моих детей, по крайней мере, половину их наверняка.
– Ох, да перестань ты, Винфильд, – сказал Эльмо. – Давай поможем даме. Ты все равно своих детей не любишь. И я тебя ничуть не виню. Они у тебя – самые непослушные и гадкие, ничтожнейшие поросята из всех, кто родился по эту сторону Северного Далласа.
– Ладно, я готов, – сказал Винфильд. – А охотничий нож взять с собой можно?
– Нельзя, потому как ты его закинул на вон ту растраханную крышу. И как раз тогда, когда я уже почти научился его кидать, – сказал Эльмо.
– А что мы с этим фильмом будем делать после того, как его украдем? – спросил Винфильд. – Он не очень тяжелый?
Я этот важный вопрос не продумала. Но оба моих приятеля, будучи ветеранами фильмов со множеством дурацких трюков, сразу же предположили возможность самых различных ситуаций.
– Это ведь длинный фильм, сами знаете, – сказал Винфильд. – С участием Шерри Соляре. На следующее же утро эта сука нашлет на нас отряд вооруженной полиции особого назначения.
– Если она и сказала, что у тебя маленький петушок, это еще не значит, что ей подчиняется отряд вооруженной полиции особого назначения, – заметил Эльмо.
И тот, и другой стали предлагать разные планы, я же только их слушала. Мое решение украсть фильм было непоколебимым. Причин для этого было много.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
 виски lord kingsley 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я