научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/mebel/zerkala-s-podsvetkoy/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но мне Терокс не нравился. И я пригласила его только потому, что все другие операторы, которых я бы предпочла ему, оказались занятыми. Мы запустили свой фильм настолько быстро, что никакой надежды на создание идеальной съемочной группы у нас просто и быть не могло. Всему виною была частая смена настроений, свойственная Шерри: мистер Монд хотел, чтобы камеры крутились как можно быстрее, пока Шерри еще не передумала и не отказалась сниматься вообще.
Весь этот день люди были со мной чрезвычайно милы. Я это замечала во всем, что бы мы ни делали. В съемочных группах нередко можно услышать бессвязные, но резкие реплики типа – «пошли вы куда подальше», «и он (она) будет меня учить», и так далее. От таких замечаний работа не очень-то спорится. Вокруг меня было сборище мальчиков-переростков, привыкших играть на публику, а на самом деле – мягкосердечных и легко ранимых. Сегодня же обычный тон разговора несколько изменился, все они словно защищали меня и покорялись мне. А означало это только одно – все уже знали, что Оуэн сейчас трахается с Шерри. И это милое отношение ко мне было проявлением сочувствия, но на сердце у меня сделалось еще тяжелее. Некоторые проявления сочувствия я просто ненавижу, особенно сочувствие такого рода.
Наконец наступил вечер. Снова начали собираться тучи, следовательно завтра нас снова ждали неприятности. Съемочная группа погрузилась в автобус. Я же медлила, медлила насколько было можно. Я все ждала, что произойдет что-нибудь хорошее, и все случившееся вдруг окажется чистой ошибкой. Потом Шерри и Оуэн сели в ее лимузин, вернее, села одна Шерри. Оуэн же подошел к нам с Сэмми. Оуэн хмурился. Он не злился, просто хмурился, будто ему неприятна была сама необходимость разговаривать со мной.
– Едешь с нами? – спросил он.
В это время у Винкина случился какой-то припадок. Я видела, как нянька тащит его к лимузину.
– Нет, поезжайте одни, – сказала я Оуэну, будто бы у меня еще были неотложные дела.
– Я поеду с ребятами, – добавила я. – Ты будешь на текущем просмотре?
– Конечно, – сказал Оуэн. Он слегка похлопал Сэмми по плечу и ушел.
И я уехала в автобусе с ребятами. Дорога в город проходила вдоль гряды – на много миль вокруг можно было видеть весь Западный Техас, возможно, даже часть Нью-Мексико. Вообще-то я очень люблю такие поездки, когда можно забыться, глядя на эти просторные равнины и огромное небо. Сегодня так не получалось. Садясь в автобус, я хотела занять место рядом с Сэмми, надеясь хоть как-то успокоиться. У него был на редкость добрый мягкий юмор. От Сэмми лучилось искреннее дружелюбие. Я надеялась, что мне станет лучше просто от сознания того, что есть на свете вот такой счастливый человек. Но планы мои не сбылись: возле меня оказался Терокс Викес, а Сэмми весело шутил с водителем.
– Все было здорово, все было здорово, – произнес Терокс.
Он любил вот так дважды повторять свою мысль. Сейчас, подумала я, Терокс имеет в виду сделанные нами сегодня съемки.
– Вы просто дьявол, а не женщина, – добавил Терокс самым интимным тоном.
На протяжении всех съемок он говорил мне это раз двадцать или тридцать. Все знали, что он меня не любит, просто не переносит. Вне сомнения, как только мы вернемся в Голливуд, он начнет говорить обо мне гадости по всему городу. Однако во время съемок Терокс считал своим долгом вести со мной своеобразный легкий флирт.
– Надо нам как-нибудь куда-нибудь вечерком сходить, – сказал он мне. – Я вполне серьезно, Джилл. Я знаю тут кое-какие приятные места.
Мне очень хотелось ему сказать, как ненавистны мне его усы, но я придержала язык. Было совершенно очевидно, что мы с ним знаем одни и те же места – и это я тоже хотела ему сказать. И еще я бы с удовольствием сообщила ему, что, по моему мнению, он, как оператор, просто ничтожество. Но ничего подобного я вслух не произнесла.
– Посмотрим, – сказала я.
По-видимому, Терокс решил, что его приглашение меня очень обрадовало и как бы поощрило его на дальнейшее, потому что он вдруг положил руку мне на ногу и начал рассказывать, почему он ушел от жены. До этого я уже по меньшей мере от десяти членов съемочной группы выслушала повествование о том, как они развелись со своими женами. Так почему же не послушать еще и Терокса? Над нами нависли сумерки – в Техасе они казались очень тяжелыми. Я почувствовала себя подавленной, и мне казалось, будто я еду по степям России в автобусе, битком набитом заключенными. Видимо, эта картина запала мне в память после какого-то давно забытого фильма. Никакой раздирающей душу боли я не чувствовала, внутри меня была бездонная пустота. Моя, стоившая мне стольких усилий, попытка просто провалилась, я имею в виду попытку что-то создать с Оуэном. И туго натянутая веревка вдруг развязалась.
Я ни слова не сказала Тероксу, и его рука по-прежнему лежала у меня на ноге. Но при всей своей расслабленности я четко ощущала какие-то затухающие импульсы, вызывавшие у меня неясную тревогу. Будь у меня в данный момент нож-мачете, я бы вонзила его со всей силы прямо в руку Терокса. Хотя бы только для того, чтобы увидеть, как это его ошарашит.
Естественно, Оуэн на просмотр текущего материала не явился. Мы прокручивали эти кадры в большом танцзале мотеля, в котором всех нас разместили. Присутствовали абсолютно все, кто должен был присутствовать. Не пришли только Оуэн и Шерри. Зак Келли, тот самый большой ребенок, который исполнял роль любовника Шерри, нашел здесь для себя подружку из местных. Он весь отдался танцам, отчаянно препираясь с парнем из постановочной группы, и всячески бахвалясь перед своей партнершей. А у малышки так перехватило дух от благоговения, что она, наверное, и не пискнула бы, даже если бы на нее обрушился потолок. Веселое настроение Зака несколько разрядило мрачную атмосферу, царившую в зале, но не до конца. Все равно чувствовалась какая-то напряженность, и центром ее была я.
Я выдержала десять минут, а потом позвонила в комнату Шерри. В конце концов, что бы там ни происходило, я все еще была режиссером своего фильма. Сейчас вокруг меня стоит не менее десяти человек, все усталые и голодные, всем сердцем жаждущие, чтобы этот затянувшийся день наконец-то окончился. Возможно, те двое там наверху в данный момент находятся на самом пороге прекрасного романа, а может быть, для них этот порог уже позади. Все равно, такое невнимание ко всем остальным это ничуть не оправдывает. Подобное неуважение к людям – единственное, чего я не приму никогда, потому что все те люди, которыми я по-настоящему восхищаюсь, всегда умеют уважать остальных, в каких бы жизненных обстоятельствах они сами ни оказались. Больше того, я изо всех сил старалась как-то не распространять эти свои правила на Оуэна. А теперь настало время положить всему конец. Хотя я всегда понимала, что осуждать его за скверные манеры просто бессмысленно. Хорошие манеры были ему совершенно не свойственны, и они для него ровно ничего не значили. Возможно, он никогда не чувствовал себя настолько надежно, чтобы подходить к жизни с такой меркой, как хорошие манеры. И жизнь он воспринимал не головой, как многие люди, а только нутром. Но это ничего не меняло. Сейчас я судила не его, я судила себя, и я уже устала от своих бесконечных внутренних попыток еще и еще раз его оправдать.
Телефон в комнате Шерри был занят. Я несколько раз безуспешно пыталась дозвониться, а потом сдалась. Мы просмотрели весь отснятый материал, а чуть позже в кафетерии столкнулись с Винкином и его нянькой. Винкин с непередаваемой меланхолией смотрел на гамбургер, к которому он так и не притронулся. Когда в Голливуде происходит истинная трагедия, то она неминуемо распространяется на детей. Я присела рядом с Винкином и его нянькой. Вероятно, еще и для того, чтобы избавиться от Джерри, который весь день не отходил от меня дальше, чем на три шага. По-видимому, в его понимании такое незначительное расстояние между нами давало ему больше шансов.
– Я сейчас с тобой посижу и помогу тебе получше разглядеть твой гамбургер, – сказала я Винкину. – А потом, когда гамбургер подадут мне, ты поможешь мне как следует разглядеть мой, хорошо?
Винкин вяло улыбнулся и, откусив крохотный кусочек гамбургера, тут же его выплюнул. Нянька Винкина была типичной англичанкой, полностью лишенной какого бы то ни было чувства реальности. Она всегда одевалась во все серое. Поведение Винкина вызывало у нее трепет, и, как мне показалось, в душе она была благодарна мне за то, что я разделила их общество. Когда бы я ни поднимала глаза, я все время ловила устремленный на меня взгляд Джерри.
– Как вы думаете, они сюда крысиное дерьмо кладут? – спросил Винкин. – Свен говорит, что в большинство гамбургеров кладут крысиное дерьмо.
– Зачем же ты тогда их заказал? – поинтересовалась я. – Ведь есть и другая еда.
– Их заказала мисс Соляре, – изрекла нянька. – Она-то и выбрала гамбургеры.
– А, выбрала, выбрала, – сказала я. – Тебе не хочется бутерброд с сыром, разогретый в гриле, Винкин?
– А можно? – спросил мальчик, сначала взглянув на няньку, а потом на меня. – Даже если Шерри мне велела есть гамбургер?
– Мы, режиссеры, имеем некоторую власть, – серьезно сказала я.
Не очень-то большое возмездие – разрешить ее ребенку съесть разогретый в гриле бутерброд. Но и в этом есть свой смысл! Миссис Хупс, нянька Винкина, удалилась в туалет, вне сомнения для того, чтобы снять с себя всякую ответственность за происходящее.
Винкин за милую душу слопал весь разогретый бутерброд, а я уставилась на поданный мне гамбургер. Винкин, поняв мои слова буквально, принялся разглядывать его вместе со мной. Я скосила глаза и так, искоса, все глядела и глядела на лежащий передо мной гамбургер. Это здорово развеселило Винкина. Вернулась миссис Хупс, с явно подавленным макияжем на лице. Но она по-прежнему не могла взять в толк, что происходит между мной и Винкином.
– Вы и вправду верите в крысиное дерьмо? – спросил у меня Винкин. – Свен в это серьезно верит.
– Там, в верхних штатах, у них не очень хорошее телевидение, – добавил мальчик. – Я почти все их мультики видел.
Когда я вижу грустного ребенка, меня всегда гложет одна и та же мысль – может, точно также грустит и мой собственный сын. А ребенок, который своим лучшим другом считал Свена Бантинга, изначально обречен на грусть. Правда, в конце концов, если Шерри, родная мать Винкина, могла доводить его до слез, может, оно и к лучшему, что рядом с ним находилась хоть одна живая душа. Свен должен был вернуться к нам через два-три дня, и очень интересно, что тогда будет.
– Так хочется заняться чем-нибудь по-настоящему интересным, – сказал Винкин.
– О, Винкин, не надо так грустить, – сказала я. – Что же ты считаешь по-настоящему волнующим? Ты сам придумай такое занятие, а я с удовольствием к тебе присоединюсь.
– Хорошо бы посмотреть буйволов, – сказал Винкин. – Я никак на них не насмотрюсь.
– Ну Винкин, – сказала миссис Хупс. – Ты же знаешь, твоя мама требует, чтобы ты ложился спать пораньше.
При ее словах на лице мальчика мгновенно появилось выражение полной обреченности. Я просто не могла этого вынести и заставила его снова повернуться ко мне.
– Слушай, дружок, тебе надо непременно уметь постоять за себя, – сказала я. – Сейчас только восемь часов. И я не вижу абсолютно никакой причины, которая могла бы нам сейчас помешать поехать и взглянуть на этих буйволов. Мне и самой очень этого хочется. Может быть, ты сначала съешь мороженое?
Миссис Хупс отлично понимала, что своим попустительством подвергает себя отчаянному риску. Но она явно почувствовала облегчение, что ей не придется снова разочаровывать мальчика. Я попросила у Джерри взятый им напрокат автомобиль, и мы с Винкином выехали из города, направляясь миль за двенадцать на ранчо, где находились буйволы, которых мы использовали на съемках. Их там было штук двадцать. Пока мы ехали, Винкин во всех деталях критиковал телевизионные программы штата Техас. Возражать ему я просто не могла, потому что из-за отсутствия времени ни одной из этих программ ни разу не видела.
– Наверное, вам на самом-то деле все равно, что думает Шерри, правда? – спросил мальчик, на минутку забыв о своем мрачном настроении.
– Ты прав, Винкин, меня действительно это не волнует, – сказала я.
– И меня тоже, только не всегда, – сказал он даже с какой-то гордостью.
На ранчо нас окружили собаки. Сначала они залаяли как сумасшедшие, а потом, опознав меня, замолчали. Хозяин ранчо, мистер Дебо, вышел из двери своего дома. Но, по-видимому, он узнал машину Джерри, потому что тут же вернулся в дом. Буйволы стояли в большом загоне, вокруг кормушки с сеном. Мы с Винкином забрались на деревянную ограду, уселись на нее и стали за ними наблюдать. Было прохладно, и я прижала мальчика к себе, а он не сопротивлялся. Над нами светила луна, то появляясь, то исчезая за редеющими тучами. Один или два буйвола повернули головы в нашу сторону, остальные же, как ни в чем не бывало, продолжали жевать свое сено. А потом, к безграничному восторгу Винкина, один буйвол, видимо, вполне насытившись, отошел от кормушки и приблизился к нашей ограде. Он издал несколько ворчливых звуков, а потом мы услышали, как он вздыхает – точно так, как это делают все, когда наступает время ложиться спать. И после этого буйвол опустился на пол. Винкин взял меня за руку – наконец-то он видел нечто интересное. Мы могли бы даже перейти за ограду и влезть буйволу на спину.
– Ему приснится сон? – спросил мальчик.
– А что, по-твоему, может буйволу присниться? Винкин хихикнул. Это был первый нормальный детский звук, который я от него услышала за весь этот день.
– Может быть, ему приснится, что его будут снимать в кино, – сказал Винкин. – Может, он от этого очень разволнуется.
– А с другой стороны, может быть, ему приснится, что мы все разом умерли, – предположила я. – Тогда он, и его друзья, снова могли бы завладеть всеми этими равнинами, как это было когда-то в старые добрые времена.
– Когда их тут были буквально миллионы, – добавила я. – Много-много миллионов. Подумай об этом.
Винкин призадумался. Мы просидели на ограде целых полчаса, слушая, как дышит лежащий рядом буйвол. Когда тучи совсем закрывали луну, становилось так темно, что остальных его собратьев было почти не видно. Правда, мы отчетливо слышали, как они вытягивают из кормушки пучки сена. А потом из-за туч снова появлялась луна, белая-белая, и снова можно было разглядеть рога у буйвола и даже тени, отбрасываемые их большими телами. Мы явственно ощущали запах от пыльной шкуры буйвола, лежавшего прямо под нами. Винкин сидел, ни разу не шелохнувшись. Вокруг нас простиралось бескрайнее море травы, над нами были белая луна и высокое небо, а рядом тихо лежали эти большие животные. И все это создавало такое ощущение, будто нас с Винкином коснулось дыхание чего-то бессмертного. Возможно, ни разу до этого момента Винкин ничего подобного не испытывал. Думаю, он вот так – не двигаясь – мог бы просидеть всю ночь напролет. Но в конце концов мы оба поняли, что наша радость тоже имеет свой конец. И мы просто еще немножко посидели на ограде, по мере сил стараясь продлить удовольствие.
– Пошли, малыш, – сказала я. – Не стоит слишком уж сердить твою маму.
Винкин скорчил гримасу.
– Мне вовсе не так хочется спать, как она думает, – сказал он.
Ночью прерии выглядели куда красивее, чем днем. По дороге в город мы могли наблюдать, как над радиовышкой высоко в небе лучится красный свет. На какое-то короткое время мною овладело чувство полнейшего удовлетворения. Я понимала, что это же чувствует и Винкин. Меня вдруг охватило искушение просто украсть этого ребенка. Шерри, скорее всего, на это будет наплевать, к тому же я оставлю ей записку. Тогда мы с Винкином поехали бы на машине до самого Вайоминга, подальше в горы, и там совершили бы еще уйму всяких волнующих дел. Благодаря этому мальчику, я бы могла стать хорошей матерью, и я в свою очередь научила бы его, каким должен быть настоящий ребенок.
Вместо всего этого я вручила его миссис Хупс. Она очень волновалась, придумывая, что ей ответить Шерри, если вдруг та позвонит.
Я забрала поступившую для меня информацию, выяснила, что на завтра обещают хорошую погоду, и что в пять часов будет общий сбор. А потом я умудрилась добраться до своей комнаты, не встретив никого, кто бы стал выражать мне свое сочувствие. В комнате царил неописуемый хаос. Во время съемок я отказываюсь соблюдать какой бы то ни было порядок. А горничные в мотеле так нас боготворят и так боятся хоть чем-то нас огорчить, что только убирают постели и меняют полотенца, ничего больше в наших комнатах не трогая. Менять полотенца им приходилось регулярно, потому что Оуэн на этом просто зациклился. Ему никогда их не хватало, никогда. Насколько я помню, самое большое внимание ко мне за все то время, что мы были вместе, он проявил в Сан-Франциско, где мы на неделю останавливались в каком-то отеле. Там оказалось не только огромное множество разных полотенец, но к тому же еще и подогреватели для них. По мнению Оуэна, теплые полотенца – это просто предел желаний. Я так никогда и не сумела понять, почему полотенца так много для него значили. Если, конечно, это его особое к ним отношение не связано с увлечением футболом, когда после матчей приходится подолгу стоять под душем.
За исключением пристрастия к полотенцам, во всем остальном Оуэн не был привередливым. Примерно раз в месяц я была вынуждена убирать его квартиру, иначе он бы просто погиб под грудами мусора. Оуэну легче было купить новую рубашку, нежели отнести грязную в стирку. В его кладовке я находила по тридцать грязных рубашек, надетых не больше одного раза и тут же брошенных в кучу. Разумеется, у Оуэна был «мерседес» последней марки, при виде которого захватывало дух у всех гомиков Голливуда. Но за исключением этого «мерседеса», все его вещи были низкого качества, и даже сам «мерседес» не очень-то соответствовал облику своего хозяина. Оуэн выглядел бы куда более естественно, если бы вместо «мерседеса» ездил на «бьюике». Возможно, он и чувствовал бы себя в «бьюике» более счастливым, только мне кажется, что сам Оуэн этого никогда не понимал. Может быть, он и привлек меня тем, что так мало себя знал. До него я встречала слишком уж много мужчин, которые были уверены в себе, много знали о себе, и много – обо мне. Оуэн же почти ничего не ведал ни о себе, ни обо мне.
Я увидела, что Оуэн своих вещей пока из комнаты не забрал, это я поняла сразу, как включила бра над кроватью. Другие лампы я обычно включать боялась. Днем я в комнате бывала мало, а если включить только одно бра над кроватью, то хаоса, царящего вокруг можно даже и не заметить. В моей комнате беспрестанно увеличивалось количество вещей – одежды, книг, сценариев, бобин с пленкой, телексов, туфель, сапог, гигиенических салфеток «клинекс», таблеток, журналов. А в отношении журналов Оуэн был таким же безумным, как и в смысле полотенец. Он прочитал десятки самых разных журналов, нетерпеливо листая страницу за страницей. А потом кидал их все на пол. Такое помешательство на журналах и столь же сильное в них разочарование вызывали у меня удивление. И этой черты его характера я так до конца и не поняла. Возможно, он просто не терял надежды найти в них фотографии какой-нибудь женщины, которую ему захотелось бы трахнуть.
Спустя какое-то время я обнаружила, что сижу в ванне, и вода в ней уже совсем остыла, хотя когда я в нее влезала, она была очень горячая. Значит, я, незаметно для себя, заснула. Похоже, я дошла до такой степени усталости, что просто стала моментами терять сознание. Вдруг, в самый разгар какого-нибудь своего действия, я словно бы просыпалась и никак не могла ни вспомнить, ни осознать, как это все получилось. Возможно, я все время так и ходила в этом полусне.
Я прошла от ванны к кровати. И как раз в тот самый момент, когда мне казалось, что я, наконец-то, снова крепко засну, в дверь стукнул Джерри. Ночь кончилась. Джерри знал, что я терпеть не могу будильника, а постучав мне в дверь, он мог еще раз продемонстрировать мне свою любовь.
– Джилл? – сказал он. – Джилл, вы готовы?
– Вполне! Встретимся в кафетерии, – сказала я, соображая при этом, есть ли у меня в запасе хотя бы наполовину чистые брюки, которые можно было бы сразу же надеть.
ГЛАВА 2
Весь тот день Оуэн на съемочной площадке не появлялся. Я не знаю, чем он занимался. У меня в голове все время вертелась одна мысль, что чем бы он там ни занимался, это в конечном счете, приведет к тому, что он заберет свои вещи из нашего люкса, и тогда, мне, возможно, удастся избежать встречи с ним. Но эта мысль была чистейшим идиотизмом. Оуэн был сопостановщиком, а значит, рано или поздно, нам придется встретиться.
Мы снимали ту сцену, в которой Шерри отсылает с каким-то поручением Зака, своего молодого любовника. Она таким образом пытается отвести от него неминуемо надвигавшуюся беду, о которой сама хорошо знает. А юноша не знает, что больше никогда не увидит свою возлюбленную. Этого не знает и она, хотя она понимает, что их обоих ждет очень тягостный день.
Вероятно, Шерри считала, что она крепко затянула меня в эмоциональные сети, и ей хотелось бы держать меня там вечно. Мне даже вдруг пришло в голову, что и ее внезапный интерес к Оуэну был вызван только этим: добиться того, чтобы я оказалась у нее на привязи. Так или иначе, для решающей схватки она выбрала именно то утро.
И как бы специально для того, чтобы еще больше ухудшить и без того скверную ситуацию, на площадке маячил Эйб Мондшием. Старший Монд время от времени посылал своего отпрыска проверять, как идут дела на съемках. Особого значения это не имело, поскольку Монд-младший не очень-то утруждал себя какими бы то ни было серьезными проверками. Однако его приезд всегда был связан с уймой всякой суеты; другими словами, принимать Эйба Монда надлежало как истинного короля. Обычно он привозил с собой двух-трех девчонок-тинбопперов; так было и на этот раз. Говорят, юный Эйб увлекался групповым сексом или групповыми бесшабашными гулянками, но я сама этого не знаю. Эйб всегда был очень мил со мною, разумеется, из страха перед своим грозным дедушкой. В обычные дни я ничего против его наездов не имела, потому что занимался он только тем, что валялся со своими девками где-нибудь возле мотеля, съедал обед или что-то еще и, вдобавок, мог посмотреть отснятые ролики. Юный Эйб ненавидел съемочные площадки и, как только мог, старался их избегать. Однако, по какой-то непонятной мне причине, в то утро, когда на площадку приехала я, Эйб находился там. Позже Голдин Эдвардз мне сказал, что Эйб просто проезжал мимо после какой-то круглосуточной попойки в Луббоке. Когда дело касалось таких увеселений, он мог превзойти кого угодно. Сейчас на Эйбе был пиджак фирмы «Левис». Парень сидел вместе со всеми нами, а мы потягивали кофе. В этот момент к нам подошла Бобби, костюмерша Шерри.
Бобби была неплохой женщиной. Мне кажется, она мне даже где-то симпатизировала. Но Бобби была верноподданной своей патронессы. И увидев, что она приближается к нам, я почувствовала – быть беде.
– Привет, Джилл, – сказала Бобби. – Шерри попросила меня вам сказать, что она заменила костюм. Она не хочет надевать желтое платье. Ей нравится черное.
Все было рассчитано только на то, чтобы меня разозлить. В той сцене, которую мы вот-вот должны были снимать, героиня Шерри вряд ли надела бы черное платье.
– Может быть, Шерри перепутала последовательность сцен, – сказала я. – Черный цвет просто исключается. Платье должно быть обязательно желтым. Мы все это решили еще позавчера.
– Я знаю, – сказала Бобби, – но Шерри перечитала сценарий и, мне кажется, решила по-другому. Ей хочется выглядеть более печальной.
– Простите, Бобби, – сказала я. – Черный цвет невозможен. Если Шерри уже в черном платье, ей придется переодеться.
Мне кажется, что если потакать чужим прихотям становится для тебя профессией, то в конце концов, ты начинаешь подходить к этим прихотям чисто профессионально, как дорожный полицейский к регулировке уличного движения. Бобби выпила чашечку кофе и направилась в костюмерную, чтобы сообщить там последние новости.
– Хотите увидеть, на что я способен? – спросил Джерри.
Он снова поедал меня глазами, как нацеленная на дичь гончая, а лицо напоминало луковицу еще больше, чем всегда.
– Вы действительно рискнете попробовать? – сказала я. – В этой сцене черное платье выглядело бы просто смехотворно.
Эйб восседал на крыле своего лимузина и потягивал кофе. Когда я приблизилась, он снял очки в металлической оправе, и я увидела, что очень скоро его глаза полностью исчезнут в складках жира. Он уже был такой толстый, что не мог нормально передвигаться. По большей части, движения совершала только его голова – в ту сторону, в эту сторону, а само тело как-то неуклюже и тяжело падало. Толстое пузо Эйба изо всех сил стремилось вылезти из-под шелковой рубашки, видневшейся под пиджаком фирмы «Левис». Чуть поодаль, сбоку от Эйба, стоял Фолсом, его «шестерка». Фолсом, как обычно, был мрачнее тучи.
– Привет, Эйб; доброе утро, Фолсом, – сказала я. Фолсом передернулся. Эйбу вдруг захотелось зевнуть, но он этот зевок подавил.
– Не знаю, почему это мы не стали снимать в Стоктоне, – сказал он.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
 /wine/malvasia 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я