научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 водонагреватель под раковину 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Утром мы идем к мистеру Монду, – сказала Джилл. – Он мне доверяет, и я могу поспорить, что он этот сценарий у нас возьмет.
Я очень устал и ни о чем думать не стал. Все это мне было просто противно, что надо показывать сценарии каким-то говноедам вроде Бо Бриммера или старого Мондшиема. Мне смертельно надоело улыбаться, поедая дерьмо. А Джилл тем временем старалась помешать мне заснуть, лаская мой член. Думаю, вкус к сексу появился у нее лишь в последние годы, но точно сказать не могу. Но в данный момент она затеяла игру не с тем петушком, которого можно было раззадорить. Все равно я заснул. И проснулся лишь тогда, когда началось похмелье.
На следующий день мы с Джилл поехали к старому Мондшиему. Он лежал в шезлонге возле бассейна и выглядел как девяностолетняя жареная рыба. На его древней загорелой груди вились редкие седые волосы. У Мондшиема была крупная голова в полном порядке. А челюсть его напоминала ручку топора. В бассейне играл внук Мондшиема, Эйб, похожий на шарик из сливочного масла. Мальчик привел неизвестно откуда пару кубинских девчонок-подростков и сейчас они барахтались в бассейне, ловя друг друга за задницу. На девочках не было лифчиков, что очень раздражало старика Аарона.
– Пусть немедленно вылезают! – закричал он внуку, когда мы с Джилл подошли поближе.
– Я отнюдь не ханжа, поверьте, – обратился Аарон к Джилл, – но, на мой взгляд, такая дама, как вы, вовсе не должна видеть со всех сторон голые сиськи!
– Сейчас рабочее время! – заорал он на Эйба. Тот наконец-то вытащил из воды свой надувной пузырь, а девчонки с визгом разбежались. Их голые маленькие сисечки при этом тряслись.
– Диву даешься, никакого нет уважения к старшим, – сказал старик, вперив в меня свой взгляд. – Это кто такой, фермер, да? Он что, из Техаса? Футболист или еще что?
Я бы с большим удовольствием швырнул его в этот сучий бассейн и посмотрел бы, как он там тонет. Но, конечно, себя сдержал.
– Вы – самая лучшая на свете! – сказал шепелявя Мондшием, поглаживая колено Джилл. Он взял у нее сценарий.
– Если вы говорите, что он хороший, я и читать его не стану, – сказал он. – Скажите мне только, кого вам надо, и мы сразу же начнем. Скажите, сколько вам надо, и я все дам. Я был бы безмерно счастлив, в моем-то возрасте, иметь возможность поработать с вами, моя душечка.
Джилл покраснела. Она была совершенно неспособна выслушивать комплименты.
– О, вы лучше его почитайте, – сказала она.
Я бы с радостью оттуда убрался. Что за дерьмо был этот старый хрыч! Конечно, фильм «Так поступают женщины», сделанный Джилл, собрал на десять миллионов больше, чем кто-либо вообще мог предположить. И этот Мондшием мог теперь позволить себе купить для себя надгробие куда больших размеров.
– Тебе бы следовало открыть дом престарелых, – сказал я, когда мы спускались с холмов. И прошепелявил, как Мондшием. – Ты была бы самая лучшая в мире.
Джилл выглядела удрученной.
– Почему это у тебя появляется такая ревность, когда я по-доброму обращаюсь с пожилыми людьми? – спросила она. – Ведь я у тебя ничегошеньки не забираю.
Я ничего не ответил. Джилл помрачнела еще больше.
– Наверное, мне бы следовало все это бросить, – сказала она. – Постановкой фильмов я никогда по деловому не занималась. Просто у меня хорошее чутье на сценарии, только и всего. Просто тот сценарий попался мне в нужное время. И весь мой успех – не что иное, как какой-то грязный трюк, который хорошо сработал.
– Даже не знаю, почему я допустила, чтобы все это стало для меня таким важным, – произнесла Джилл чуть позже.
Мы зашли в какой-то ресторан в районе Стрипа. Я заказал яичницу по-бенедиктински, а Джилл – салат. Джилл непрерывно болтала, миллион слов за одну минуту.
– Ты никогда не говоришь со мной, когда мне это нужно, – сказала она, глядя в окно. – Мне будет ужасно трудно работать с тобой, если ты будешь все время злиться. Что такого я сделала, что ты вдруг замкнулся?
Я ничего не стал ей объяснять. Не потому, что я сам не знал причину своей мрачности. Даже если бы я и знал, я бы ничего объяснить не смог. Если же я что-то и знал, так только то, что я никогда бы не признался в этом, никогда бы с этим не согласился, и никогда бы не стал никому объяснять, тем более – женщине. Стоит начать нечто подобное, и из тебя вытянут все самое сокровенное, кусочек за кусочком, полностью.
Пока Джилл крутила в руках чашку с кофе, за соседний столик села девица, которую я трахал примерно год назад. Девица была с каким-то парнем, которого я вроде бы знал. Это был режиссер по свету, большей частью работавший на телевидении. Девица со мной не заговорила, я с ней тоже. И в конце концов замолчала Джилл. Девица была достаточно красива. Она могла бы сниматься в кино, появляться на обложках журналов, или же быть любовницей у какого-нибудь руководителя киностудии. Однако ничего подобного в ее жизни не произошло. Девица эта была патологически ленива. В постели она была прескучной. И даже лежа под мужиком, она не выпускала изо рта жвачку, – просто забывала ее выплюнуть. Для нее любой вшивый режиссер по свету был высшим достижением, будь он даже последним уродом – ей было все равно.
На следующий день старый Мондшием официально заявил, что берет наш вестерн. Лулу Дикки уговорила Шерри не уходить из съемочной группы. Мой фильм «Изъятые кадры» начали демонстрировать в Нью-Йорке, и отзывы о нем в печати были просто замечательные. Паулина Кел заявила, что этот фильм – самый первый честный рассказ о том, как снимают кино. По мнению Винсента Кенби, мой фильм был прекрасной элегией к Легенде о Голливуде; Джудит Крист назвала его захватывающим; а несовершеннолетние валили на него целыми толпами.
И как раз тогда, когда все о нас с Джилл уже позабыли, мы с ней вдруг снова оказались в центре всеобщего внимания. Нас называли «Не сдающейся парочкой». Журнал «Пипл» предложил написать очерк о нас, но Джилл не захотела тратить на это время. Наш вестерн мы решили назвать «Одно дерево» – так назывался городок, где повесили мадам. Фильму дали бюджет в семь миллионов долларов. Джилл так из-за этого разволновалась, что почти всю ночь не могла уснуть и рисовала то мою ступню, то меня спящего, то вообще все, что попадалось ей под руку. В конце концов это начало меня бесить. Как-то ночью я напился и разорвал все ее рисунки на мелкие кусочки. Именно после этого мы совсем перестали трахаться.
Старый Мондшием сделал нас сорежиссерами. Думаю, его на это подбила Джилл. Это означало, что и она и я теперь жили под тенью тех самых семи миллионов долларов. В июне мы вылетели в Амарилло и проехали вниз в сторону Кловиса в поисках мест для натурных съемок. Во время перелета Джилл так боялась и так нервничала, что ни на минуту не выпускала моей руки.
Мы выбрали одно сельское местечко возле каньона Пало-Дуро. Оно было настолько безлюдным, насколько это возможно на равнинах. Через шесть недель после нашего первого появления там мы туда вернулись, уже для съемок. С нами поехала Анна Лайл – она исполняла роль жены одного из фермеров; по фильму это была мать молодого любовника Шерри.
Сама Шерри должна была прибыть через три дня, ведя за собой на буксире Свена. До этого они вдруг рассорились и не встречались целый месяц. Именно тогда Шерри решила участвовать в нашем фильме. А еще раньше Свен намеревался быть продюсером в следующей картине Шерри, а может, даже и режиссером. Но когда он наконец-то заставил себя вернуться к Шерри, оказалось, что и продюсер и режиссер в нашем фильме уже были. А это значило, что мирной жизни ждать нечего – совсем наоборот. Я это знал, и Джилл – тоже.
В восточной части штата Нью-Мексико поля пшеницы все еще были зелеными. Мы летели над огромным морем пшеницы, потом над скалами и гористой сельской местностью. Пройдет совсем немного времени, и из Центрального Техаса сюда прикатят комбайны, чтобы убирать эту пшеницу. И снова Джилл очень нервничала во время полета, ни на миг не выпуская моей руки из своей.
– Мне кажется, во время войны я и то чувствовала бы себя спокойней, – сказала она.
День или два Джилл бродила по Западному Техасу с таким видом, будто попала в настоящий рай. Глаза ее были так широко распахнуты, как это бывало после секса. Такое действие всегда на нее оказывали новые места. Мы жили в Амарилло, а на съемки ездили на северную часть каньона, недалеко от местечка под названием Адриан.
Джилл работала как заведенная. Все члены съемочной группы начали в нее влюбляться, один за другим. Я ни во что не встревал, просто затаился. Пусть они сами дают себя одурачить. У меня и без них было о чем подумать.
А Шерри Соляре как бы повисла над горизонтом. Я всем своим существом мог ощущать ее приближение. Такое же ощущение было и у многих других. Шерри можно было сравнить с теми огромными клубами туч, которые накатывают на Америку со стороны Канады где-то в июне или в июле. Они выглядят такими красивыми и снежно-белыми вверху, но при этом так жутко громыхают. Эти белоснежные сверху тучи могут совершенно неожиданно сделаться абсолютно черными снизу. А потом может полить милый дождичек, или разразиться ливень, даже с парочкой ярких радуг. Бывает и так, что на землю вдруг обрушится черное донышко такой тучи, поднимется дикий ветер, сминающий всю пшеницу. И тогда ливень затопит все, что попадется ему на пути, все до последней нитки.
Выяснилось, что Шерри задерживается на неделю и прибудет уже на репетиции. Все это время она словно нависала над нами. Мы все занимались делом и не обращали на это никакого внимания. Но всеми владело ощущение ожидания.
Джилл стала слишком много говорить, настолько много, что я хотел даже перебраться в отдельную комнату. Иногда она болтала чуть ли до полночи. У нас сломался кондиционер, и ночью было невыносимо душно. Когда мы трахались, простыни промокали насквозь. Мы начали трахаться снова, когда ждали приезда Шерри. Ведь надо же чем-то занимать себя на натурных съемках, особенно если ты вынужден сидеть и ждать, когда же туча решит, где именно ей тебя накрыть. И никто из нас не мог понять, почему все было именно так. Я не мог объяснить даже себе самому, как я оказался впутанным в эту историю. А ведь у меня теперь была именно та работа, о которой я так мечтал целых три года.
Наконец появилась Шерри. Все в тех же темных, как крышка гроба, солнечных очках. Все с той же копной волос, похожей на крысиное гнездо. И при ней Свен Бантинг с таким видом, словно вот-вот пырнет кого-нибудь ножом. Провинциалы в аэропорту Амарилло таращились на Шерри так, словно она была самим Иисусом Христом.
– Послушайте, – сказал Свен. – Будет лучше, если нам дадут подходящий для нас люкс; я четко говорю – такой, какой нам подходит.
Шерри повернула свои солнечные очки в сторону Свена.
– Хо, хо, – папочка написал в штанишки, – сказала она. – Где, мать твою, по-твоему мы находимся – в Швейцарии?
После этих ее слов даже колокольный звон мог бы показаться благостной тишиной. Мы с Джилл, не смолкая, проболтали всю дорогу от мотеля и потом до самой съемочной площадки.

КНИГА 3
ГЛАВА 1
Я сидела в одном из павильонов для реквизита и с ненавистью наблюдала за моросящим дождем. Как раз в это время вошел Винкин Вейл. По его кудрям стекала вода. Винкин был сыном Шерри от ее второго мужа, Вилли Вейла, продюсера. Тот утонул при крушении своей яхты.
– Джилл, можно мне посидеть с вами? – спросил Винкин. – У меня нет с собой дождевика.
– Конечно, Винкин, – сказала я. – А где твой дождевик?
Винкин сел рядом со мной и сразу же взял меня за руку.
– Давайте возьмемся за руки, – сказал он. – Я совсем промок.
Я обняла его. Одна из костюмерш, которую звали Мария, уставилась на Винкина с такой злостью, словно хотела палкой вышибить ему мозги. Разумеется, он не обратил на нее никакого внимания. Что касалось съемочной группы, Винкин смотрел на всех глазами своей матушки. Он чисто автоматически делил людей на тех, кто занимал достаточно высокое положение, чтобы он имел с ними дело, и на тех, кто его общества был, на его взгляд, не достоин. Естественно, съемочная группа его ненавидела. Ему отказывали в той теплоте, которой обильно одарили бы любого другого ребенка, хотя бы просто потому, что все очень скучали и тосковали по дому и по своим собственным детям. Винкин ни у кого ничего не просил и ничего ни от кого не получал.
– Наверное, я уже простудился, – сказал он. Однажды он чуть было не умер от пневмонии.
И, разумеется, научился отлично спекулировать на своих мнимых и истинных болезнях. Я пощупала ему лоб.
– Никакого жара нет, – сказала я. – Просто ты здорово промок. Как это получилось, что у тебя нет дождевика?
У нас у всех были дождевики, такие большие, желтые, свободного покроя. Я уже начала подумывать, не стоит ли нам лучше совсем позабыть о солнечном свете и снимать наш фильм прямо на дожде.
– О, мой дождевик где-то у Шерри в автоприцепе. А пойти туда и забрать его из прицепа я не могу, потому что сейчас она там с кем-то трахается, – с грустью сказал Винкин.
Услышав эти слова, Мария чуть не перекинулась, едва не опрокинув вешалку с костюмами. Винкин смерил ее осуждающим взглядом.
Я почувствовала, что щеки мои наливаются горячей краской. Я эту свою реакцию ненавижу.
– Я попробовал туда войти и взять свой дождевик, потому что мне совсем не хочется простужаться, – сказал Винкин, барабаня пальцами по сундуку, на котором мы сидели. – Мамочка сказала, что если я опять простужусь, мне придется вернуться в Голливуд. А когда я попробовал туда войти, они на меня заорали. Это значит, они там трахаются, да? Как вы думаете?
– А может вовсе и нет, – сказала я. – Существует тысяча случаев, когда люди просто не хотят, чтобы их беспокоили.
– Возможно! Только с Шерри такое всегда бывает, когда она с кем-нибудь трахается, – сказал Винкин и стал разглядывать мое кольцо.
Я носила кольцо с маленьким опалом, которое купила себе несколько лет назад.
– Винкин, не употребляй этого слова, оно гадкое, – сказала я. – Я больше не хочу его от тебя слышать.
Я сказала это на полном серьезе. То, что такая мерзость звучала из этих крохотных уст, было просто ужасно, хуже всего остального.
– Мне кажется, с ней там мистер Дарсон, – добавил мальчик безо всякой на то необходимости.
Похоже, никто другой там и быть не мог: Свен Бантинг был в Лос-Анджелесе, ведя переговоры о специальной телевизионной программе.
– Если дождь перестанет, вы меня повезете кататься? – спросил Винкин.
– Не смогу, – сказала я. – Если дождь перестанет, мне надо будет продолжить работу.
Винкин пощупал свой лоб, чтобы убедиться, не ошиблась ли я, сказав, что температуры у него нет.
– А мне все равно, пусть и вправду отсылает меня в Голливуд, – сказал он. – Там сейчас Свен, а он у меня единственный верный друг.
– Правда? – спросила я. – Очень интересно! Вдруг Винкин начал говорить быстро-быстро, как это часто бывает у детей.
– Правда! Потому что мама обращается с ним очень плохо, – сказал он. – Она его заставляет глотать груду говна… Это так Свен говорит. Конечно, не настоящего говна, которое выходит у нас из задницы. Просто она очень плохо с ним разговаривает, а он из-за этого плачет. Я сам слышал, как он плакал. А она говорит: «Убирайся ко всем чертям, мне наплевать!», и всякие такие слова. А она их говорит все время. Но сам я больше никогда не позволяю ей делать так, чтобы я заплакал. Потому что если я из-за нее плачу, то она чувствует себя виноватой и начинает меня до смерти целовать. А потом закармливает. Понимаете?
У Марии был такой вид, словно она сейчас лопнет. А я только сидела и слушала.
– А когда она говорит: «Убирайся на все четыре стороны, ты чертов придурок», или что-нибудь такое, то Свен приходит ко мне и мы с ним играем. Мы любим играть в теннис по телевизору, знаете какой? В котором на экране подпрыгивают такие крохотные точечки. Мы со Свеном все время в это играем. И тогда он и делается моим настоящим другом.
Не успела я разобраться во всем услышанном, вошел Джерри, ассистент режиссера. Он принес репродукционный станок, чтобы я его посмотрела, если дождь так и не перестанет. На самом-то деле, это был просто нехитрый предлог. Он почему-то в меня влюбился, или ему самому так казалось. Джерри мне никогда ничего не говорил, но все было и так ясно по его устремленным на меня горящим взглядам, которые были красноречивее всяких слов. То же самое происходило и с Голдином Эдвардзом, главным рабочим сцены. Они уже начали между собою ссориться абсолютно безо всяких видимых причин, разве что из-за подавляемой ревности.
Винкин все еще держал меня за руку. Джерри он проигнорировал – согласно его собственной иерархии Джерри внимания не заслуживал. Мне тоже очень хотелось проигнорировать Джерри, но сделать этого я не могла. Горящую в нем страсть я ощущала на расстоянии пяти метров. Когда мужчина впадает в такое состояние, глаза у него всегда становятся как бы больше, и в них появляется какое-то молящее выражение. Глаза у Джерри и так уже были достаточно велики. Мне было ясно, что его сдержанности надолго не хватит.
– Прямо сейчас я уйти не могу, я смотрю за Винкином, – сказала я. – Шерри занята. Я приду через пару минут.
Вдалеке, за дымкой моросящего дождя, я увидела Анну Лайл. Она выходила из своей костюмерной. Анна бегом направилась к нам в реквизитный павильон. Разумеется, прямо ко мне: похоже, во мне заключено какое-то особое устройство, благодаря которому Анна, словно на крючке, всегда тянется за мной. Особенно тогда, когда я очень надеюсь, что она меня не найдет.
В одном Оуэн был совершенно прав – Анну мне приглашать не следовало. Полученный ею «Оскар» в каком-то смысле ее погубил. На Пита Свита эта премия не очень-то повлияла; он, как и раньше, ошивался, главным образом, где-то в Малибу, по-прежнему заводил интрижки с такими же, как и раньше, абсолютно пропащими женщинами, которые ему, видимо, нравились. Но с Анной после «Оскара» все стало по-другому. Шампанское и розы так отразились на ее психике, что она стала почти неуправляемой. С тех пор как мы приехали в Техас, Анна абсолютно ничего не делала, и только до бесконечности мусолила свои сцены в фильме. Она все время находила в них какие-то особо тонкие моменты, которых кроме нее не замечал никто. Разумеется, на самом-то деле Анна готовилась сыграть против Шерри, изо всех сил стремясь приуменьшить значимость роли, в которой была занята Шерри, и всячески подчеркнуть важность исполняемой ею. А это, помимо всего остального, меня просто изматывало.
Перед тем, как Анна до меня добежала, в дверь реквизитного павильона проскользнул Сэмми, режиссер по монтажу. Ему было шестьдесят пять, и я его искренне любила. Конечно, Оуэн не преминул съязвить, что Сэмми – просто еще один из обожаемых мною старичков, но я никогда не считала Сэмми стариком. Я точно знала только одно – в глазах у Сэмми было куда больше жизни, чем в глазах Оуэна. Глаза Оуэна напоминали облака, кроме тех случаев, когда он злился. Сэмми излучал доброту и счастье. Он обожал свою жену, обожал своих детей, своих внучат. А еще он любил свою работу. Правда, сегодня Сэмми выглядел не очень-то радостным – накануне мы обнаружили, что во время утренней съемки в линзу камеры попал волосок. Сэмми попробовал все уладить, но тем не менее не исключалась возможность, что придется все переснимать.
Сэмми обнял меня и надел на меня свою кепочку, после чего мы чуть-чуть покривлялись. Винкин выглядел очень торжественно. Потом к нам присоединилась Анна, притворявшаяся, что едва проснулась. Это была просто игра. Сейчас ее вид не имел ничего общего с прежним, когда она совершенно искренне взирала на мир с позиции «Что мне делать в этом бренном мире».
– Мне только что пришла по-настоящему хорошая идея по поводу сцены в интернате, – сказала Анна. – Правда, хорошая идея. Но это потом, когда у тебя будет время.
– Тогда поговорим в канун Рождества, – сказала я, не отпуская от себя Сэмми, чтобы он не бросил меня одну решать все мои проблемы.
У Сэмми были вьющиеся седые волосы и веснушки. И все это было такое древнее, что придавало лицу Сэмми особое достоинство. Мне ужасно хотелось ввести его в какую-нибудь сценку, но Сэмми был слишком застенчив.
– Моей женушке это не понравится, – сказал он. – Ведь тогда все женщины в мире про меня узнают. А ей, видите ли, нравится думать, что знает это лишь она одна.
– Понимаю, беби, – сказала я. – И нисколько ее за то не виню.
Анна плюхнулась на сундук и похлопала Винкина по спине, но мальчик от нее отодвинулся.
– О, Винкин, почему же мне нельзя тебя погладить? – спросила она.
Винкин хранил полное молчание, словно никто к нему и не обращался.
А тем временем Джерри и не думал уходить. Когда он оказывался возле меня, его лицо приобретало сходство с луковицей. Вошел один из статистов, который искал Джерри. Но ни тот, ни другой от нас не ушли. Очень скоро здесь соберется вся съемочная группа. Я подумала, что все они стараются быть поближе ко мне. Как бы смешно это ни выглядело, но именно я, в их глазах, гарантировала им некую надежность, уж не знаю, каким образом. А я тем временем не имела даже секунды, чтобы обдумать то, что я узнала про Шерри и Оуэна. Это лежало тяжким камнем у меня в груди.
Я подумала, что, может, хоть на пару минут мне удастся отвлечься от этих тяжких мыслей, если мы с Сэмми пройдем в монтажную и просмотрим уже отснятые кадры. Мы уже собрались уходить, как за нами увязался Винкин, будто имел на то законное право. А что мне оставалось? Если в этот момент его мамаша действительно трахалась с моим собственным дружком, я просто не могла вот так взять и отослать к ней ее несчастного сынишку. Нянька его, которой платили огромные деньги, куда-то исчезла. Сэмми чувствовал, что со мной что-то происходит, но он не из тех, кто умеет хорошо говорить. С ним можно только вместе дурачиться, с ним можно флиртовать, его можно поддразнить. Так или иначе, но нам не удалось даже добраться до машины, не говоря уже о монтажной. Дождь все моросил, а потом вдруг тучи исчезли, и оказалось, что можно начать съемки. Я пошла к звукооператорам, чтобы разобраться с проблемой, которая возникла там вчера. Почему-то меня об этом никто не уведомил, хотя Оуэну об этом сказали, но он мне ни словом ни о чем не обмолвился, разумеется потому, что на уме у него было совсем другое.
Справившись с проблемой у звукооператоров, я зашла в монтажную. А потом наступило прекрасное время послеобеденных съемок. И единственное, что меня беспокоило, – как угомонить Анну, которая все время немножко переигрывала. Половина всего рабочего времени ушла на то, чтобы заставить ее играть просто, без нажима. Нас спасла лишь необычайная забывчивость, присущая ей. В конце концов она забыла, что ей надо всячески поддерживать свой новый имидж всемирно известной кинозвезды, и как бы снизошла до своей роли в нашем фильме.
Я ни на минутку не оставалась одна; весь день возле меня толпились люди. Целых два часа у меня под боком крутился Винкин. Затем все-таки появилась его нянька и увела его. А Шерри так и не возникла. И Оуэн тоже. Я увидела его лишь к вечеру, да и то издалека, когда он спорил с каким-то мужчиной.
Весь этот день с меня не спускали глаз Джерри и Голдин. Их лица выражали любовь. Мне казалось, что вокруг меня нет никакого воздушного пространства, ни малейшего, невзирая на то, что мы находились в центре одной из самых больших в мире равнин. У меня не было времени для личных переживаний; я просто не могла себе этого позволить. Думаю, люди вокруг меня видели, что я настроена весьма сурово. Но я всегда настроена сурово, когда работаю, и потому сейчас это обстоятельство меня не пугало.
Что же до ощущения боли, притаившегося у меня в груди как шарик от гольфа, то избавиться от него я не могла никак. Но я находилась в толпе, и каждые двадцать секунд надо было принимать какое-то решение. Я была безмерно благодарна судьбе, что у меня есть эта работа, благодарна этой толпе, окружавшей меня. Несколько раз у меня возникала надежда, что снова появятся тучи и снова пойдет дождь. Тогда я бы смогла сесть на лошадь и умчаться хоть ненадолго подальше от всей этой суматохи, от съемочных тележек и трейлеров, от юпитеров, проводов, кабелей, от работы, от любви. Да и сама любовь тоже напоминала огромный узел проводов и кабелей. И ни один из них больше не включался.
Но солнце, разумеется, сияло до самого вечера. И мы все вкалывали как сумасшедшие, пока не дошли до полного изнеможения.
Я сконцентрировала все свое внимание на съемках; я это делаю всегда, и для меня это просто необходимо, если вообще такие съемки чего-то стоят. Но несмотря на всю свою занятость, я чувствовала, что атмосфера вокруг меня несколько изменилась. В первый раз с начала работы над фильмом, настоящую доброту ко мне стал проявлять Терокс Викес, оператор, или как ему нравилось себя называть – главный оператор. Этот Терокс на самом-то деле был просто дерьмом. Невысокого роста, напыщенный, наполовину француз, наполовину американец, он был протеже Джилли Легендре. Терокса я не уважала ни как человека, ни как специалиста. Тем не менее, Джилли его постоянно поощрял, и в результате сумел даже выжать из него довольно много – фильм «Горящая палуба» был сделан вполне компетентно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
 коньяк roullet vsop 0.7 л 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я