научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/Italy/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Дортмундер – 07

Zmiy (zmiy@inbox.ru), 28.04.2004
«Уэстлейк Д. Утонувшие надежды: Роман»: ТКО ACT; Москва; 1997
Оригинал: Donald Westlake, “Drowned Hopes”, 1990
Перевод: Р. Волошин
Аннотация
Кругленькая сумма — семьсот тысяч долларов. Наличными! Но осуществить золотую надежду не так-то просто. Денежки захоронены в... гробу, гроб зарыт в тайнике, а тайник, увы, на дне водохранилища. Тяжело приходится в охоте за «дорогим утопленником» неудачливому грабителю Джону Дортмундеру и его бывшему сокамернику. А тут еще выясняется, что не только этим «ловцам удачи» известно о сокровище...
Дональд Уэстлейк
Утонувшие надежды
ОБЛОМ ПЕРВЫЙ
1
Над городом уже занимался серый рассвет, когда Дортмундер отправился домой и застал Мэй на ногах, в зеленых брюках из шотландки и мешковатом свитере. Услышав, как Дортмундер открывает дверь, она вышла из гостиной в прихожую, но вместо своего обычного «Ну, как?» произнесла голосом, в котором слышались одновременно и беспокойство, и облегчение:
— Ты вернулся.
Уставший и расстроенный, Дортмундер не обратил на ее слова внимания и ответил на совсем другой, привычный вопрос:
— Да неважно...
Открыв дверцу стенного шкафа, он принялся неторопливо извлекать из многочисленных внутренних и наружных карманов своей черной куртки инструменты и с глухим лязгом рассовывать их по полкам.
— Ювелир переехал в Ринбек, теперь на месте его магазина итальянская пиццерия. Антиквар забросил свои древности и начал торговать куклами из диснеевских мультиков. А в чековой кассе завели собаку. — Сняв куртку, Дортмундер поднес ее к глазам, рассматривая свежую прореху на спине. — Проклятая подлая псина, — пробормотал он.
— Джон... — произнесла Мэй, в ее голосе слышалось напряжение. Пальцы левой руки сложились так, будто Мэй держала сигарету, сбрасывая воображаемый пепел на пол. Такого не бывало с тех пор, как она бросила курить.
Но у Дортмундера было полно своих забот. Повесив на крючок рваную куртку, он сказал:
— Самое время подумать, не начать ли мне честную трудовую жизнь. Впрочем, я успел прихватить малость, когда вышвырнул пса на улицу и он убежал. — Дортмундер извлек из-за пазухи комок банкнот и положил их на столик в прихожей.
— Джон, — сказала Мэй. Глаза ее округлились и побелели. — Тут какой-то человек.
Дортмундер замер, рука его зависла над деньгами.
— Что такое?
— Он говорит, — Мэй опасливо и подозрительно оглянулась на дверь гостиной, — что он — твой старый приятель.
— Кто говорит?
— Этот человек.
— Эл?.. — раздался хриплый надтреснутый голос, в котором тем не менее сквозили самоуверенные нотки. — Эл, это ты?
На лице Дортмундера появилось озадаченное выражение, сменившееся испугом.
— Нет, я не Эл, — ответил он.
В дверях гостиной появился мужчина — серый и холодный, словно рассвет за окном, сухой и жилистый старик чуть выше шести футов ростом, в серой ветровке, накинутой поверх мятой синей рабочей рубахи, в мешковатых штанах и черных стоптанных ботинках. Его шишковатая квадратная голова прочно сидела на каменных плечах, словно кишащий древоточцами чурбан. Глаза у него были тусклые, щеки заскорузлые, брови кустистые, а жиденькие седые прямые волосы лежали на больших отвислых ушах.
— Привет, Эл, — сказал старик. Губы его при этом оставались неподвижными. Но какому чревовещателю придет в голову использовать такое создание в качестве своего второго "я"? — Как поживаешь, Эл? — Хриплый бесцветный голос прямо протискивался сквозь эти окаменевшие губы. — Давно не виделись.
— Будь я проклят, — ответил Дортмундер. — Значит, тебя выпустили.
2
Старик издал звук, который можно было принять за смешок.
— Удивлен, а? — спросил он. — Я и сам удивляюсь.
— Стало быть, ты с ним знаком, — сказала Мэй так, словно не знала, хорошо это или плохо.
— Мы с Томом вместе сидели, — неохотно объяснил Дортмундер. — В одну пору даже были сокамерниками.
Угловатый, жилистый старик, чей облик так не вязался с домашним и милым именем Том, вновь издал этот свой смешок и добавил:
— Сокамерники. Кореша. Верно, Эл? Сведенные вместе причудой судьбы — так, что ли?
— Да, верно, — отозвался Дортмундер.
— Почему бы нам не посидеть в гостиной? — предложил Том и сжал губы в тонкую прямую линию. — У меня там кофе стынет.
— Да, конечно, — согласился Дортмундер.
Том повернулся и направился в гостиную, шагая так, будто бы его скелет разобрали на части, да так и не сумели толком собрать, явно переборщив с «безумным клеем». Мэй яростно жестикулировала за его сутулой спиной, выражая бровями, плечами и пальцами безмолвное негодование: кто это такой? Как он оказался в моем доме? Когда все это кончится? Дортмундер в ответ подмигивал и кривил рот: понятия не имею, то ли у нас неприятности, то ли нет, поживем — увидим. Они вошли следом за Томом в гостиную.
Том выбрал себе лучшее кресло и уселся, свесив руку до пола. Дортмундер и Мэй заняли места на диванчике напротив. Они выглядели точь-в-точь как супружеская пара, которой только что предложили всерьез задуматься о страховании жизни. Том сдвинулся на край кресла, подался вперед и, взяв со столика чашку, стал с видимым удовольствием потягивать кофе. В нем было что-то от второстепенного персонажа из фильма о Великой депрессии — этакий старикашка, греющийся у маленького костра в обществе бродяг. Дортмундер и Мэй опасливо наблюдали за ним; наконец Том поставил чашку на стол, откинулся на спинку кресла и, слегка вздохнув, заявил:
— А я теперь спиртного — ни-ни. Отучился в тюрьме.
— Сколько же ты просидел, Том? — спросил Дортмундер. — Сколько же ты просидел за всю свою жизнь?
— За всю жизнь? — Том вновь издал свой смешок. — Всю свою жизнь просидел — вот сколько. В последний раз — двадцать три года. А должны были продержать до самой смерти. Тюрьма стала мне домом родным.
— Да, я помню, — отозвался Дортмундер.
— Дело в том, — продолжал старик, — что, пока я жрал казенные харчи, работал на правительство и спокойно спал в камере, мир стал куда хуже, чем в былые времена. Наверно, теперь меня не считают опасным для общества.
— С чего ты это взял, Том?
— Знаешь, почему меня выпустили? — ответил тот. — Все дело в инфляции, урезанном бюджете и переполненности тюрем. Общество взрастило — заметь, самостоятельно, без нашей помощи — целое поколение преступников, мелких воришек, которые и в подметки не годятся таким волкам, как мы с тобой, Эл.
— Это точно, подонков вокруг полно, — согласился Дортмундер.
— Такие люди не отличат чертеж от конфетного фантика, не говоря уж о том, чтобы разработать серьезный план. Сделав шаг правой ногой, эта шваль даже не имеет представления, что делать с левой.
— Да, их полно вокруг, — повторил Дортмундер. — Заползет такой субчик под лестницу и спит, положив под голову краденый телевизор. А нам за него отдуваться.
— Всему этому они учатся в тюрьме, вот что я тебе скажу, — заявил Том. — И главная беда — то, что их к этому подталкивают нечестивые помыслы. Мы-то с тобой знаем, Эл, что если парень заявляется в банк с пистолетом и говорит: «А ну, деньги на бочку и чтоб пять минут никто не шевелился», — то у него на это могут быть только две стоящие причины. Либо его семья живет впроголодь и нуждается в лечении, обуви, учебниках для ребятишек и хочет есть мясо чаще, чем раз в неделю, либо этот парень желает свозить свою девчонку в Майами и малость повеселиться. Либо так, либо этак. Верно?
— Что ж, обычное дело, — согласился Дортмундер. — Только теперь ездят все больше в Лас-Вегас.
— А нынешние шуты даже этого понять не могут, — сказал Том. — Они крадут для того, чтобы кольнуться и наширяться. Они колются и ширяются даже в тюрьме, покупая зелье у охранников, вольняшек, посетителей — у кого угодно, даже у тюремного капеллана. Но спроси у них, почему они не пошли к специалисту по подбору профессии и встали на путь преступления, хотя ни бельмеса в этом не смыслят, и тебе скажут, что в их бедах виновата политика, а они — лишь ее жертвы.
Дортмундер кивнул.
— Я слыхал об этих типах, — сказал он. — Так говорят, когда хотят добиться смягчения приговора, а то и освобождения на поруки.
— Мура все это, Эл, — продолжал настаивать Том.
— Том, да ведь и мы с тобой в свое время вешали судье на уши такую же лапшу, — осторожно заметил Дортмундер.
— Ну ладно, — сказал Том. — Допустим, ты прав. Но, как бы то ни было, из-за инфляции содержать и кормить человека в тюрьме, в тех условиях, к которым мы все привыкли, становится все дороже, а бюджет урезают... Известно ли тебе, Эл, — прервал сам себя Том, — что заключенные с большими сроками — самые здоровые люди Америки?
— Понятия не имел, — признался Дортмундер.
— Так вот, это истинная правда, — сказал Том. — Размеренная жизнь без всяких потрясений, однообразная пища, бесплатная врачебная помощь, регулярные занятия физкультурой — все это приводит к тому, что самыми здоровыми людьми нашего общества оказываются те, кто сидит пожизненно. Это подтвердит любая страховая компания.
— Ну что ж, должно же быть хоть какое-то утешение, — отозвался Дортмундер.
— Вот-вот. — Том снова выдавил смешок. — Сидишь в камере и утешаешься тем, что на воле ты бы помер раньше. — Том отпил кофе — при этом его губы, казалось, оставались плотно сжатыми. — В общем, все одно к одному — удорожание питания и содержания, сокращение бюджета, теперь у них еще меньше денег на содержание и питание — плюс на воле бродят целые толпы мужиков от семнадцати до шестидесяти лет, которых нужно сажать и кормить. И вот губернатор решил сделать мне подарок к семидесятилетию. — Том улыбнулся Мэй плотно сжатыми губами: — Вам и в голову не пришло бы, что мне уже семьдесят?
— Это точно, — согласилась Мэй.
— А я выгляжу моложе Эла, — сказал Том.
Мэй взглянула на Дортмундера, нахмурив брови.
— Джон, — сказала она, — почему он называет тебя Элом? Если ты знаешь его, а он знает тебя и если твое имя — Джон (а тебя действительно зовут Джон), так почему он продолжает называть тебя Элом?
Том издал звук, который мог означать смешок.
— Это наша с Элом тюремная подначка, — сказал он.
— У Тома весьма своеобразное чувство юмора, — объяснил Дортмундер. — Он узнал, что мое второе имя — Арчибальд и что оно мне не нравится.
— Ты это имя просто ненавидишь, — заметила Мэй.
— Самое худшее, что происходит при задержании, — продолжал Дортмундер, — это когда легавый смотрит мне в глаза и говорит: «Джон Арчибальд Дортмундер, вы арестованы!» В такие мгновения у меня просто колени подгибаются, и все из-за этого имечка.
— Короче говоря, Том узнал о твоей ненависти к своему имени и с тех пор называет тебя этим именем?
— Совершенно верно.
— И это он придумал тебе прозвище Эл как уменьшительное от Арчибальд?
— Да.
— Типичная тюремная подначка, — усмехнулся Том.
— И это называется чувством юмора, — сказала Мэй.
— Какая ты понятливая, — отозвался Дортмундер.
— Эл, — произнес Том, — скажи, ты достаточно близок с этой женщиной? Я имею в виду, не стоит ли нам переговорить наедине?
— Видишь ли, Том, — ответил Дортмундер, — если ты собираешься много общаться со мной, то тебе придется мириться с ее присутствием. Такие дела.
— Хорошо, — сказал Том. — По мне — так все в порядке. Просто хочу, чтобы ты был в своей тарелке.
— Тебе что-то от меня нужно, Том? — спросил Дортмундер.
— Да, мне кое-что от тебя нужно, — ответил Том. — Уж не думаешь ли ты, что я соскучился и приехал в гости? Что я пересек континент и завалился к старому приятелю, чтобы поболтать о старых добрых временах? Неужели я похож на человека, рассылающего рождественские открытки?
— Я уже сказал, Том, — терпеливо повторил Дортмундер. — Ты приехал, поскольку тебе что-то нужно.
— Да. Мне кое-что нужно.
— Что именно?
— Мне нужна твоя помощь, — помолчав, сказал Том.
— Деньги? — спросил Дортмундер, догадываясь, что деньги здесь ни при чем. Том Джимсон был не из тех, кто просит взаймы, — он скорее застрелил бы тебя и обобрал твой труп, но не унизился бы до попрошайничества.
— Ну что ж, в некотором смысле — деньги, — ответил Том. — Давай-ка я тебе все объясню.
— Слушаю тебя.
— Короче, дело обстоит следующим образом. Всякий раз, сорвав изрядный куш, я прятал часть навара — или весь целиком — в таком месте, откуда мог бы впоследствии его достать, как только потребуется. Я научился этому у Дилли, когда был еще ребенком.
— Дилли? — спросила Мэй.
— Джон Диллинджер, — пояснил Дортмундер. — Том начинал вместе с Диллинджером и называл его Дилли.
— Прямо в глаза? — спросила Мэй.
— Послушайте, мадам, — сказал Том. — Я всю жизнь был сам себе голова, и если мне захотелось назвать Эла «Элом», я так его и называл. Если мне хотелось назвать Диллинджера «Дилли», я так его и называл.
— Понятно, — отозвалась Мэй. Ее глаза становились все более затравленными.
— Мы с Дилли, образно выражаясь, вместе вышли на большую дорогу. Я имею в виду — когда его в тридцать третьем выпустили из тюрьмы в Индиане, я как раз начинал. Мне тогда было четырнадцать. За тот год я многому успел научиться у Дилли, пока его не настигла смерть, и одной из наук, которые я тогда усвоил, была привычка откладывать на черный день.
— Как же, помню, — заметил Дортмундер. — Когда мы сидели в одной камере, тебе при каждой встрече с адвокатами приходилось сообщать им, где зарыт твой очередной тайник, который они могли выкопать, чтобы получить свой гонорар.
— Адвокаты, — проворчал Том еще более сиплым голосом. При этом его губы чуть шевельнулись, открывая мелкие, белые, острые на вид зубы. — За эти годы они наложили лапу на большую часть моих запасов, а я не получил от них ровным счетом ничего. Но до моего главного тайника они не добрались — черта с два! Я берег его даже от адвокатов. Это моя пенсия. Я выбрал себе местечко на западном побережье, в Мексике, неподалеку от Акапулько. Я уеду туда, как только получу свои деньги — деньги, которые надолго обеспечат мне счастливую и здоровую жизнь. Я стану почтенным пожилым человеком. Это единственное желание, которое у меня еще осталось.
— Прекрасная мысль, — сказал Дортмундер. Интересно, подумал он, что помешало Тому просто сесть на самолет и отправиться на юг? Зачем он приехал сюда, зачем рассказывает эти истории мне, Дортмундеру?
— Мы взяли броневик, перевозивший деньги из Олбани в Нью-Йорк по Сквозному шоссе, — продолжал Том. — Сработали чисто, да только впоследствии моим ребятам не повезло, и я оказался единственным хозяином всех семисот тысяч.
Дортмундер с изумлением посмотрел на него:
— Долларов?
— Чего же еще? Долларов, конечно. Это было за год или за два до моей последней отсидки. Денег было завались, а поскольку делиться не с кем, я купил гроб...
— Ты хочешь сказать, сейф? — вставил Дортмундер.
— Нет, именно гроб, — сказал Том. — Если ты решил что-то надежно спрятать, то лучше гроба ничего не придумать. Водонепроницаемый, герметичный гроб со стальной обшивкой.
— Ну и ну, — поразился Дортмундер.
— Вот тебе и «ну», — сказал Том. — Беда в том, что его просто так не купишь. Фирма-производитель ведет тщательный учет своей продукции.
— Зачем это? — нахмурился Дортмундер.
— Видишь ли, они не хотели бы, чтобы ты купил гроб и, засунув в него свою матушку, зарыл ее где-нибудь на огороде. Самовольное погребение незаконно.
— Полагаю, что так, — согласился Дортмундер.
— Но у меня в то время был один приятель, владелец похоронного бюро, — продолжал Том, — мы вели дело на паях...
Дортмундер и Мэй обменялись многозначительными взглядами.
— ...так что он продал мне один гроб, что называется, из-под прилавка. Чудесная вещь, он стоил каждого пенни вложенных в него денег. Хоронить людей в таком гробу — настоящее преступление.
— Ага, — пробормотал Дортмундер.
— Неподалеку от Сквозного, — продолжал Том, — был маленький городишко под названием Паткинс-Корнерз. Как-то ночью я приехал туда, пробрался за библиотеку, где никто не мог меня увидеть, вырыл яму глубиной в четыре фута, опустил туда гроб и засыпал его землей. А потом уехал, и теперь никто во всем мире — кроме вас, конечно — даже понятия не имеет, что я вообще когда-либо бывал в этом самом Паткинс-Корнерз.
— Так значит, ты хочешь, чтобы я помог тебе вырыть гроб с деньгами и вывезти его из Паткинс-Корнерз? — спросил Дортмундер.
— Именно об этом и идет речь, — ответил Том.
— Мне кажется, это дело — проще пареной репы, — заверил его Дортмундер, решив, что семидесятилетний Том просто боится, что не сумеет вырыть и достать тяжелый гроб.
Однако Том покачал головой и сказал:
— Боюсь, это будет потруднее, чем ты думаешь, Эл. Видишь ли, четыре года спустя — примерно в то самое время, когда тебя поселили в моей камере, — власти штата Нью-Йорк выкупили все тамошние земли да еще четыре селения в придачу, включая и Паткинс-Корнерз, а людей вывезли. Затем землю передали городу и, перекрыв ведущее в долину шоссе дамбой, устроили там водохранилище для нужд прилегающих районов.
— Вот это да, — протянул Дортмундер.
— Потому-то я и обратился к тебе за помощью, — объяснил Том. — Дело в том, что сейчас мои денежки покрыты тремя футами земли и пятьюдесятью футами воды.
— Что ж, — согласился Дортмундер. — Это серьезная задача.
— Но выполнимая, — сказал Том. — В этом и состоит мое предложение. Ты, Эл, парень с головой, так что...
— Спасибо за комплимент.
— ...так что я беру тебя в долю, — закончил Том. — Мы достанем мой ящик — я, ты и, может быть, кто-то еще, затем разделим поровну. Половина мне, половина — тебе, а ты поделишься с теми, кого пожелаешь подключить к этому делу. Триста пятьдесят тысяч. Вполне хватит, чтобы вести жизнь почтенного пожилого человека, особенно в Мексике. Что скажешь?
— Что ж, предложение занятное, — сказал Дортмундер, подумав, что стоило бы разнюхать, что именно произошло с партнерами Тома по ограблению и почему он остался единственным обладателем семисот тысяч долларов. Правда, учитывая почтенный возраст Тома, можно было предположить, что он теперь не столь опасен, как в сорок три или сорок четыре года, когда брал броневик. Одновременно в голове Дортмундера зашевелились мысли о размере добычи и воспоминания о схватке с бешеной собакой и о жалких крохах, доставшихся ему после ограбления кассы. Дортмундер понятия не имел о том, как он будет выкапывать гроб со дна водохранилища на глубине пятидесяти футов, но даже если пригласить еще двух-трех ребят — скажем, для верности — трех, все равно на его долю остается около сотни тысяч. И никаких тебе собак.
— Хорошо, я согласен, — сказал он.
— Так, может быть, нам сегодня же вечером — но только не слишком поздно — отправиться туда, чтобы я показал тебе место? Два часа езды от города.
— Нынче вечером? — Дортмундер подумал, что ему, вероятно, захочется поспать подольше. Схватка с собакой в кассе вымотала его до предела.
— Чем раньше, тем лучше, — сказал Том.
— Неужели ты действительно хочешь этим заняться, Джон? — спросила Мэй.
Дортмундер видел, что Том вызывает у Мэй, как и у всякого другого человека, чувство неприязни; однако, взвесив положительные стороны дела, о которых только что размышлял, Дортмундер ответил:
— Надо посмотреть, Мэй. Посмотреть, что там и как.
— Делай как знаешь, — процедила Мэй, и звуки ее голоса содержали еще множество невысказанных слов.
— Я только посмотрю, — заверил ее Дортмундер и, обернувшись к Тому, спросил: — Где ты остановился?
— Пока мои деньги лежат в Паткинс-Корнерз, я согласен удовлетвориться тем диванчиком, на котором вы сидите.
Лицо Мэй превратилось в каменную маску. Дортмундер сказал:
— Что ж, в таком случае мы поедем туда сегодня же вечером.
3
Машина свернула со Сквозного шоссе и покатила по Норт-Дадсону, крохотному городку, забитому едва ползущими автомобилями, водители которых, казалось, никак не могли решить, делать ли им левый поворот. Дортмундер и без того терпеть не мог сидеть за рулем, и нерешительность местных жителей отнюдь не улучшала его настроения. Дортмундер привык к тому, что машиной управляет настоящий водитель — как правило, Стэн Мэрч, иногда — Энди Келп, а специалисты, сидя на заднем сиденье, смазывают клещи или обертывают черной изолентой отвертки. Посадить специалиста за руль и заставить его ехать по местности, находящейся в сотне миль от города — по крайней мере в нескольких десятках миль, — значило поручить машину чрезвычайно самоуверенному и вместе с тем нервному человеку.
Однако выбора на сей раз не было. Даже если Том Джимсон и умел когда-то управлять автомобилем и ему доставало осторожности и человеколюбия, чтобы никого при этом не давить, то его умение и осторожность совершенно испарились за двадцать три года, проведенных в камере. Короче говоря, Том взял напрокат машину, вместо того чтобы позаимствовать ее где-нибудь на улице, и Дортмундеру волей-неволей пришлось ее вести.
Одно радовало: погода стояла отменная. Блики апрельского солнца играли и переливались на белых алюминиевых прутьях оград затейливых каменных домиков, придававших Норт-Дадсону налет декоративности, от которого у всякого настоящего горожанина тотчас разыгралась бы мигрень. Особенно если он как следует не выспался. Поэтому Дортмундер предпочел сосредоточить внимание на немногочисленных знакомых ему признаках цивилизации — дорожных огнях, дугах «Макдональдсов» и рекламных щитах «Мальборо» — и знай себе погонял машину, понимая, что Норт-Дадсон когда-нибудь да кончится. Сидевший рядом Том Джимсон вертел головой и насмешливо улыбался неподвижными губами. Наконец он сказал:
— Эта деревня — все тот же кусок дерьма, что и раньше.
— Что мне делать, когда кончится город?
— Езжай дальше.
На окраине города примостился бар, в витрине которого красовалась неоновая реклама немецкого пива техасского производства. Далее простирались поля, леса и фермы. Дорога завиляла и полезла в гору; то тут то там мелькали каменистые пастбища, и лошади провожали машину своими рыбьими взглядами.
Они отъехали от города мили на четыре, когда Том нарушил затянувшееся молчание:
— Поворот проехали.
Дортмундер нажал на тормоза и, остановив машину посреди шоссе, выругался вслед обогнавшему их грузовику, который едва не довел его до инфаркта.
— Где поворот?
— Там, сзади, — сказал Том, посмотрев на Дортмундера. — Да только теперь его не видать. Я же тебе говорил — Паткинс-Корнерз больше не существует. И это наша главная беда.
— Так ты говорил про старую дорогу, — сообразил Дортмундер. — Значит, я не должен был никуда сворачивать.
— А ты и не смог бы, — отозвался Том. — Дорога совсем заросла.
Дортмундер не заметил никакой дороги; видимо, Том не врал, когда говорил, что она заросла.
— Когда ты сказал, что мы проехали поворот, я подумал, что мне нужно было свернуть туда или что-то в этом роде, — объяснил Дортмундер.
— Когда придет время сворачивать, я тебе сообщу, — заявил Том.
— Мне показалось, что ты имел в виду именно этот поворот, — настаивал Дортмундер.
— Ты ошибся.
— Но прозвучало именно так! — В этот миг их обогнала повозка, и возница подудел в свой рожок, требуя убраться с середины дороги. — Когда ты сказал «мы проехали поворот», это прозвучало так, будто мы пропустили поворот.
— Мы действительно проехали поворот. Двадцать три года назад там была дорога, — раздраженно заявил Том. — А теперь на ее месте лишь деревья, кусты да холмы.
— Короче, я тебя неправильно понял, и все тут. — Голос Дортмундера заглушил рев сигнала проезжавшего мимо лесовоза, кузов которого был под завязку забит бревнами.
Том развернулся и заглянул в глаза Дортмундеру.
— Я тебя понял, Эл, — сказал он. — И нечего больше болтать. Давай-ка поезжай. Мне уже семьдесят лет, и я понятия не имею, долго ли еще протяну.
Дортмундер покатил дальше, и спустя милю автомобиль подъехал к дорожному указателю, сообщавшему о том, что они пересекают границу округа Вилбургтаун.
— Тот самый округ, — сказал Том. — Водохранилище затопило его практически целиком. Не осталось ни одной деревни. Главная усадьба располагалась в Паткинс-Корнерз... о, поворот проехали.
Влево от шоссе отходила двухполосная асфальтовая дорога. Дортмундер понимающе кивнул и поехал прямо.
— Эй! — рявкнул Том.
— Что случилось?
— Мы же поворот проехали! Ты что, глухой?
На сей раз Дортмундер остановил машину на пыльной обочине. Обернувшись к Тому, он спросил:
— Уж не хочешь ли ты сказать, что я должен был свернуть?
— Да, именно это я и сказал! — Том так рассердился, что его губы чуть-чуть шевельнулись. — Я же сказал: мы проехали поворот!
— В прошлый раз, когда ты сказал «мы проехали поворот», — ледяным тоном ответил Дортмундер, потихоньку начиная звереть, — ты вовсе не хотел сказать, что мы пропустили поворот. Ты имел в виду нечто иное. То ли тебя потянуло на воспоминания, то ли что-то еще.
Том вздохнул и, уставившись на приборную доску, потер кончик носа согнутым пальцем. Затем кивнул.
— Ладно, Эл, — сказал он. — Мы слишком долго жили порознь. Нам придется вновь научиться понимать друг друга.
— Наверное, ты прав, — согласился Дортмундер, не желая спорить со старым приятелем.
— Так вот, на сей раз я имел в виду «сверни на этом повороте».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33
 граппа в подарочной упаковке 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я