https://wodolei.ru/brands/Kerasan/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Совершенно очевидно, что Мартин Пендред пытался совершить насилие над мисс Флеминг, что делает его опасным для общества, и какие-либо сомнения в том, что он виновен…
– Ради бога, Гомер! – Беверли раздраженно прервала поток его красноречия. – Мы оба знаем, что Пендреду грозит длительное заключение за то, что он пытался сделать с Еленой. Это совершенно отдельный вопрос. А убийства были совершены не им, а Джеффри Бенс-Джонсом.
– Вы разговариваете со старшим инспектором, инспектор.
Беверли мрачно улыбнулась и наверняка наговорила бы много такого, что не следовало бы делать общественным достоянием, если бы не вмешалась Елена.
– Я пришла сюда не для того, чтобы копаться в старом белье. Я пришла, потому что, как мне представляется, вы нуждаетесь в нашей помощи.
Почувствовав минутное замешательство Гомера, Райт решил выступить с продуктивным предложением:
– Виктория Бенс-Джонс утверждает, что вы показали ей документы, свидетельствующие о том, что Уилсон Милрой шантажировал ее и ее мужа. Это были записи, подтверждающие подтасовку исследовательских данных?
Айзенменгер встал и направился к ящикам с папками.
– Здесь находится доказательство того, что Милрой систематически следил и собирал компромат на своих коллег, – указывая на них, произнес он. – Он был одиноким озлобленным человеком, считавшим, что его лишили всего, чего он заслуживал и во имя чего работал. Он был лишен какой бы то ни было человечности. Он относился к окружающим с презрением, стараясь досадить им из чистого садизма. В случае Виктории Бенс-Джонс ему удалось раскопать действительно серьезные факты, которые можно было использовать для крупнокалиберного шантажа. Это была настоящая бомба: жена начмеда Западной Королевской больницы, которую все считали величайшим юным дарованием, подделала результаты исследований и, более того, получила за них крупнейшую национальную научную премию. Он увидел в этом возможность занять пост, который, как он считал, был украден у него Пиринджером.
Райт снял с полки ящики и начал по одному передавать их Гомеру.
Айзенменгер снова сел.
– Я сверил опубликованные результаты с теми, что зафиксированы в записях Виктории и Ивонны Хэйверс, и они существенно отличаются друг от друга.
Однако Гомер не собирался так быстро уступать.
– Интересно, однако вряд ли это так же убедительно, как отпечатки пальцев на орудии убийства, – заметил он, проглядывая записи.
Айзенменгер начинал терять терпение. Он протянул Гомеру тонкую пластиковую папку.
– Здесь мой отчет о проведенном сравнении первой серии убийств с последующими тремя. Здесь подробно описаны все различия, а также приведены доказательства того, что последняя серия была совершена человеком, не владеющим навыками вскрытия тел. То есть убийца может вскрыть тело, но опыта у него мало.
Райт торопливо делал записи в своей записной книжке.
– И вы считаете, что это исключает Мартина Пендреда из числа подозреваемых?
Будь в этот момент у Гомера какое-нибудь оружие, он без колебаний убил бы своего сержанта. Вместо этого он пихнул папку Райту и, обратившись к Айзенменгеру, осведомился:
– Что-нибудь еще?
Тогда Елена достала свою папку.
– Это краткий обзор профессиональной деятельности Джеффри Бенс-Джонса. Все это общеизвестные сведения, однако здесь содержатся подробности о том времени, когда он занимался патологоанатомией. В течение этого времени им было совершено более двухсот вскрытий.
– Это дает нам мотив и средства, – заметила Беверли, когда Райт забирал у Елены папку. – Что касается возможности – это уже по вашему ведомству, однако мы знаем, что на третье убийство они сами предоставляли алиби друг другу.
Гомер предпочел сделать вид, что не расслышал скрытого вопроса, и предоставил возможность объясняться Райту:
– То же самое имеет место и в первых двух случаях.
Это означало, что алиби у них нет. Следовательно, и опровергать было нечего.
Гомер вздохнул, словно подводя итог.
– Вы обыскали их дом? – с вопросительным видом поинтересовался Айзенменгер.
На лице Гомера появилось такое выражение, словно он собирался произвести на свет тройню.
– В мусоросжигателе было обнаружено несколько обрывков материи, идентичной той, что используется для одежды служащих моргов. Бенс-Джонс утверждает, что сжигал старые пижамы, которые использовал как тряпки. Мы взяли их, чтобы проверить на наличие ДНК жертв, но я не слишком надеюсь на положительный результат.
– И больше ничего, – добавил Райт.
– Все убийства были слишком грязными, – вздохнул Айзенменгер. – Совершенно очевидно, что все оказалось залито кровью, поэтому вполне естественно, что на нем была одежда, от которой впоследствии необходимо было избавиться.
Он переглянулся с Еленой и Беверли и погрузился в глубокое молчание – никто из них не мог противопоставить унынию что-либо жизнеутверждающее. И лишь Гомеру, как выяснилось, удавалось видеть все в радужном свете. Поэтому когда он поднялся, то уже являл собой привычную картину самодовольства.
– Ну что ж, я благодарю вас за труды, но, похоже, ваша версия является не более обоснованной, чем та, что принята ныне в качестве основной.
Райт, стоявший за спиной начальника, ощущал, что тот испытывает облегчение. «Он боялся, что они вытащат что-нибудь из-за пазухи».
– Виктория Бенс-Джонс пройдет психиатрическое обследование, – продолжил он. – А ее мужа, думаю, пока можно освободить.
– Вы не можете этого сделать! – чуть ли не с мольбой вскричала Беверли.
– Могу, инспектор, – надменно улыбнулся Гомер. – До тех пор пока вы не предоставите мне доказательств, неопровержимо связывающих Джеффри Бенс-Джонса хотя бы с одним из убийств, я не смогу его официально задерживать.
Именно в этот момент Айзенменгер заметил тихим голосом:
– При вскрытии тела неизбежно обилие брызг. Это заявление было встречено с легким недоумением.
– Крохотные капли крови покрывают все близлежащее пространство.
– Я же уже сказал, – фыркнул Гомер, – что на его одежде не было ничего обнаружено.
Но Айзенменгер мыслил в соответствии с совершенно иной логикой.
– У него слабое зрение.
Беверли тут же поняла, о чем идет речь, и подхватила:
– Очки. Он был в очках, когда потрошил тела.
Айзенменгер кивнул:
– Думаю, вряд ли он смог бы что-нибудь разобрать без очков.
Беверли повернулась к Гомеру.
Елена никогда не видела, чтобы человек получал от собственной персоны такое удовольствие.
– Да, я уже об этом подумал. Однако когда он передал нам свои очки, судмедэксперты не смогли на них обнаружить никаких посторонних ДНК. – Он попытался изобразить на своем лице сочувствие, но оно продолжало лучиться самодовольством. – Так что прошу прощения.
Он не то улыбнулся, не то ухмыльнулся и уже двинулся к двери, когда Айзенменгер пробормотал ему вслед:
– Возможно, у него есть запасная пара.
Гомер остановился, обернулся и заявил:
– Другой пары мы не нашли. – Однако его голос свидетельствовал о том, что он вступил на более чем шаткую почву.
– Один из моих партнеров, мистер Мортон, хранит запасные очки в кабинете, – вспомнила Елена. – На случай, если забудет свои дома.
На этот раз первым откликнулся Райт:
– Кабинет мы тоже обыскали, мисс, и ничего там не нашли. – Ему, по крайней мере, хватило воспитанности произнести это виноватым тоном.
– Джон? – Беверли посмотрела на Айзенменгера. – В чем дело?
Но тот довольно грубо проигнорировал ее и повернулся к Райту:
– Вы обыскали оба его кабинета?
И вот повисла настоящая пауза, во время которой Гомер с Райтом уставились друг на друга.
– Кроме того что он является начмедом, – пришел им на помощь Айзенменгер, – он продолжает оставаться практикующим неврологом. У него есть кабинет в административном здании и другой, лечебный кабинет.
Райт поспешно направился к дверям, а Гомер наградил его таким взглядом, что Медузе Горгоне впору было бы устыдиться.
Елена, снова оказавшись в обшарпанной приемной, пыталась убедить себя в том, что совершенно не волнуется, что сохраняет спокойствие и способна к объективному восприятию действительности. Она не отдавала себе отчета в том, что руки у нее дрожат, в животе бурчит и больше нескольких секунд она не может находиться в одном и том же положении.
Грудь и предплечье снова мучила боль. На самом деле они не переставали болеть с того дня, как на нее напал Пендред, более того, она подхватила какую-то инфекцию, и повязка постоянно намокала из-за гнойных и кровянистых выделений. Она принимала антибиотики, но это приводило лишь к тому, что ее периодически тошнило.
Она понимала, что должна радоваться исходу дела, однако это обстоятельство могло лишь на время отвлечь ее от более существенных проблем – как она могла радоваться, если постоянно помнила о своей смертности и о том, что в мире существуют куда более серьезные вещи, нежели такая ерунда, как выяснение того, кто убил трех человек?
Как ему это удавалось? Она уже почти привыкла к этой сверхъестественной способности Айзенменгера улавливать самое существенное. Он как-то сказал, что суть его ремесла – суть самой жизни – заключается в способности задавать правильные вопросы. Только осознав контекст, можно начать поиски в верном направлении, только развернувшись в верном направлении, можно увидеть восход солнца. Она понимала, что он имеет в виду, но это не умаляло ее восхищения им. Как ему удавалось задавать правильные вопросы?
Кто ее убил? Зачем это было сделано? Куда я положил ручку? Сколько будет, если восемь умножить на девять? Какой рост герцога Эдинбургского?
Теперь она понимала, что вселенная представляет собой лишь ряд вопросов, на которые надо ответить, просто одни важнее других.
Все? Или метастазы распространились? Потребуется ли мне химиотерапия?
Ее уже тошнило от этих вопросов.
Неужели я умру от этого?
Дверь открылась, и она подумала: неужто жизнь после смерти выглядит именно так – дверь открывается, и ты ждешь, что тебе суждено – адская бездна или райские холмы?
– Елена?
Она уже была знакома и беседовала с медсестрой до этого, посему та имела полное право обращаться к ней по имени.
Елена встала, и сестра, улыбнувшись, пропустила ее в кабинет. Елена напряженно пыталась угадать, что выражает эта улыбка – сострадание или ободрение.
Войдя в кабинет, она увидела точно такую же улыбку на лице врача, и тогда ей стало все понятно.
Эпилог
Нам надо поговорить.
Айзенменгер не был в этом уверен. Ему многое надо было сделать в этой жизни, но в данный момент и в нынешнем его состоянии он не считал разговор с Беверли Уортон насущной необходимостью. Это было слишком опасно, слишком соблазнительно.
Он неохотно согласился на ее предложение. И не потому, что ему не нравилось с ней разговаривать, а потому, что это доставляло ему слишком большое удовольствие. Настолько большое, что в один прекрасный момент, если бы этому не воспрепятствовали обстоятельства, он бы уступил своим желаниям. Имея с ней дело, он должен был постоянно помнить, что она станет всячески пытаться заставить его нарушить рамки приличий. Ему казалось, что весь смысл ее существования заключается в обольщении, насмешке и получении удовольствия. Елена испытывала к ней ненависть не только из-за того, что было ею сделано, но и потому, что Беверли собой представляла.
Уортон была облачена в лосины. Она не потрудилась сделать макияж, который свидетельствовал бы о том, что она готовилась к его приходу, однако это мало что меняло.
На ней были лосины.
Когда она открыла дверь, он удивленно приподнял брови, и она рассмеялась:
– Извини. Занималась гимнастикой.
Однако это заявление сопровождалось невыразимо соблазнительным взглядом. Она повернулась и двинулась прочь, и даже если бы в этот момент ему в прямую кишку всадили стрекало, он все равно не смог бы оторвать глаз от ее спины, ног и ягодиц.
Он вошел и поспешно закрыл за собой дверь, пока она не обернулась и не рассмеялась над ним. Потому что она наверняка бы это сделала – она прекрасно понимала, о чем он думает и что себе представляет.
– Так о чем мы должны поговорить? – спросил он, не столько искренне интересуясь предметом разговора, сколько стремясь избавиться от наваждения.
Она взяла с дивана халат и накинула его на себя; отчасти это облегчило страдания Айзенменгера, но о полном исцелении не могло быть и речи. Она жестом предложила ему сесть.
– Кофе?
– Да, пожалуйста. Ты, наверное, пребываешь на вершине блаженства, – заметил он, пока она занималась приготовлением кофе. – Восстановлена в звании, а Гомер оплеван с ног до головы.
– Моя репутация сильно пострадала, – отрывая взгляд от кофеварки, ответила она. – Хотя им и не удалось окончательно ее испортить.
Айзенменгер промолчал, и Беверли в тишине доварила кофе. Она устроилась напротив него, выставив напоказ идеально очерченные ноги. На ее прекрасном лице лежала печать грусти.
– Я доказала свою правоту, и теперь мне не грозит отстранение от работы.
Он не понял подтекста – слова были ясны, но смысл ускользал.
– Это ведь хорошо?
Казалось, она с трудом подбирает слова. Она сидела, хмуро уставившись на чашки с кофе, словно пытаясь сдвинуть их с места взглядом.
– Мартин Пендред похитил Елену. Он привязал ее к секционному столу и собирался вскрыть и изъять внутренние органы.
Он начал догадываться, к чему она клонит.
– У него начался психоз. Вследствие стресса, пережитого во время ареста, и последующей охоты на него…
– Так же как у Мелькиора? – На ее лице появилась нервная вопросительная улыбка, а во взгляде испуганная покорность.
Айзенменгер вздохнул.
– Думаю, да, – осторожно ответил он.
Она задумчиво кивнула, а затем подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза.
– Кто совершил первые пять убийств, Джон?
Не вынеся ее взгляда, он отвел глаза в сторону.
– Понятно, – пробормотала она.
Он откинулся на спинку кресла. Теперь он понимал, почему все происшедшее не вызывало у нее радости.
– У нас нет доказательств, Беверли, – промолвил он.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48


А-П

П-Я