научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/steklyanie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


OCR Денис
«Джеймс Паттерсон. Игра в прятки»: АСТ; Москва; 2005
ISBN 5-17-030849-3
Оригинал: James Patterson, “Hide and Seek”
Перевод: С. Самуйлов
Аннотация
Дело об убийстве, за которым следит ВЕСЬ МИР!
И не только потому, что убит знаменитый спортсмен, а главная подозреваемая, его жена, — одна из ВЕЛИЧАЙШИХ ПОП-ЗВЕЗД планеты.
Прежде всего — потому, что первый ее муж погиб от ее руки, а обстоятельства смерти второго многим показались ОЧЕНЬ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫМИ...
Доказательств не было и нет.
Есть только ЗАГАДОЧНЫЕ СОВПАДЕНИЯ.
И их — ВСЕ БОЛЬШЕ...
Джеймс Паттерсон
Игра в прятки
Пролог
Прятки
Глава 1
Я неподвижно лежала в узком и низком пространстве под передней верандой нашего дома неподалеку от Вест-Пойнта. Мое лицо вжималось в холодную, промерзшую землю, покрытую сухими листьями и колючими веточками ежевики. Я знала, что скоро умру и вместе со мной умрет моя малышка. В голове крутились слова из песни «Кросби, Стилс, Нэш и Янг»:
Наш дом большой и очень, очень, очень красивый...
— Не плачь, пожалуйста, не плачь, — шептала я на ушко дочурке.
Выхода не было. По крайней мере с ребенком об этом не стоило и думать. Я прикинула все возможные варианты бегства, однако ни один из них не годился.
Я знала, что Филипп убьет нас, как только отыщет наше убежище, и не могла позволить ему сделать это. Но как помешать?
Одной ладонью я легонько прикрывала рот Дженни.
— Только не плачь, милая. Только не подавай голоса. Я люблю тебя, но ты должна молчать.
Я слышала, как Филипп носится по дому. По нашему дому. Он перебегал с этажа на этаж, врывался в комнаты, переворачивал мебель. Злой. Беспощадный. Словно обезумевший. Таким он не был еще никогда. Виноват кокаин, но в первую очередь — жизнь, управляться с которой Филипп так и не научился.
— Ну же, Мэгги, выходи, выходи. Мэгги, где бы ты ни была, выходи. Мэгги, Дженни... это же я, папочка. Папочка все равно вас найдет. — Он орал и орал, пока не охрип. — Ну же, Мэгги, выходи. Игра окончена. Мэгги! Я приказываю тебе! Выходи, черт возьми! Вылезай! Где ты прячешься, сучка поганая?
Лежа под прогибающимся полом веранды, я дрожала от холода и страха так, что стучали зубы.
Этого не может быть. Просто не может быть.
Я прижимала к себе малютку, которая уже обмочила трусики.
— Только не плачь, Дженни. Ты не должна плакать. Пожалуйста, не плачь. Такая хорошая девочка. Я тебя очень люблю.
Дженни послушно кивала и смотрела мне в глаза. Как бы мне хотелось, чтобы это был сон, кошмар. Чтобы все поскорее закончилось.
Только это был не сон. Такая же жуткая реальность, как и сердечный приступ, настигший мою мать, когда мне едва исполнилось тринадцать и дома, кроме меня, никого не оказалось. Впрочем, нет, еще хуже.
Я слышала, как муж, мой муж, с грохотом и криками поднимается и сбегает по лестницам. Крики не прекращались уже целый час. И еще он колотил кулаком по стенам.
Капитан Филипп Брэдфорд. Преподаватель математики в Военной академии. Офицер и джентльмен.
Таким его считали все. Таким его хотели считать все. Таким хотела считать его и я.
За одним часом потянулся второй.
Затем третий. В кромешной темноте, в холодном, стылом закутке, в настоящем аду.
Небеса сжалились над Дженни, и она наконец уснула. Я прижала ее к груди, стараясь согреть теплом своего тела. Мне и самой хотелось уснуть, сдаться, прекратить эту схватку, но я знала, что не должна отступать. Наступила ночь. Магическое время для моего мужа. Может быть, три, может, четыре часа.
Дверь над моей головой громыхнула, будто удар грома. Пол веранды прогнулся под тяжелыми шагами.
Дженни проснулась.
— Ш-ш-ш... — прошептала я, — ш-ш-ш...
— Мэгги! Я знаю, что ты здесь! Знаю! Я не дурак. Тебе меня не провести. И бежать тебе тоже некуда.
— Папочка... Папочка! — вскрикнула Дженни, как делала всегда, просыпаясь в теплой постельке.
— Ку-ку! Вот вы где! Дженни и Мэгги. Две мои девочки! — восторженно запел Филипп.
Голос его звучал хрипло, почти неузнаваемо. Я не могла поверить, что этот сумасшедший, этот безумец — мой муж. Как такое могло случиться?
Над головой прозвучали два оглушительных выстрела. Он стрелял в нас. Хотел убить Дженни или меня. Или, может быть, нас обеих. Дочь и жену.
Но только на сей раз я припасла для Филиппа сюрприз.
Ку-ку? Получи!
Я выстрелила в ответ.
Глава 2
Иногда мне кажется, что на мою одежду нашили страшную алую букву. Только в моем случае буква "У" означает «убийца». Я знаю, что чувство это останется со мной навсегда, что мне никогда не изжить его полностью. И это так несправедливо. Несправедливо, бесчеловечно и непристойно.
Воспоминания разрозненны и хаотичны, но к концу они становятся настолько яркими и ужасающими, что навечно отпечатываются в мозгу.
Я расскажу обо всем, не пощадив никого, в первую очередь саму себя. Я знаю, что вы хотите услышать. Да, это «большая новость». Уж кому, как не мне, знать, что значит стать «новостью», «попасть в историю». А вы себе это представляете? Вы можете понять, как чувствует себя человек, имя которого набрано крупным черным шрифтом, человек, о котором все читают, человек, о котором у каждого свое мнение?
Местные газеты в Ньюберге, Корнуолле, Миддлтауне отозвались о том, первом, случае как о самой страшной «семейной трагедии» в истории Вест-Пойнта. В то время мне казалось, что все произошло с кем-то другим. Не с Дженни и не со мной, даже не с Филиппом, хотя уж он-то получил по заслугам.
Однако двенадцать лет спустя, после того как те события отступили в туман прошлого и даже мои собственные эмоции утратили четкость и глубину, второе убийство заставило меня вспомнить Вест-Пойнт во всех его страшных подробностях.
Снова и снова пытаюсь я ответить на вопросы, бьющиеся в моей голове.
Неужели я убийца?
Неужели я убила не одного, а двух мужей?
Я не знаю ответа. Не знаю! Пусть кому-то это покажется странным или подозрительным, но это действительно так.
Здесь становится ужасно холодно — порой почти так же холодно, как было тогда, накануне того Рождества, когда погиб Филипп. Мне ничего не остается, только сидеть в тюремной камере, дожидаясь начала суда.
Я решила написать обо всем, изложить произошедшее со мной на бумаге. Я делаю это в первую очередь для себя, но также и для вас. В моем рассказе будет все.
Читайте и решайте. Ведь система работает именно так, верно? Вы — мое жюри присяжных.
И конечно же, я вам доверяю. Я такая доверчивая. Возможно, именно потому я здесь и нахожусь.

Книга первая
Под несчастливой звездой
Глава 1
Начало зимы, 1984 год
Снова снег. Еще один рождественский сезон. После смерти — или, как сказали бы некоторые, убийства — Филиппа прошел почти год.
Я сидела на заднем сиденье желтого такси, неуверенно пробирающегося по грязным от превратившегося в мерзкую кашицу снега улицам Нью-Йорка, и изо всех сил старалась думать о чем-то спокойном. Только, казалось, ничего спокойного в этом мире уже не осталось. Я обещала себе, что не буду бояться, но мне было очень страшно.
За мокрым, исчерченным кривыми полосами окном несчастными выглядели даже Санта-Клаусы Армии спасения. Ни один пребывающий в здравом рассудке человек не отправился бы в такую погоду прогуляться пешком, а тот, кто все же осмелился бы сделать это, не вынул бы руку из кармана, чтобы пожертвовать четвертак.
Полицейские-регулировщики напоминали заблудившихся снежных людей. Даже голуби исчезли с подоконников и крыш.
Я взглянула на собственное отражение в оконном стекле. Длинные светлые волосы, вьющиеся так, как им больше нравится. Пожалуй, лучшее из того, что у меня есть. Веснушки, скрыть которые не способно никакое количество тональной крем-пудры. Нос, не вполне соответствующий прочим пропорциям лица. Карие глаза, в которых еще тлеют полузабытые искорки. Маленький рот и полноватые губы, созданные, как шутил в хорошие дни Филипп, для любовных игр.
Мысль о бывшем муже заставила меня содрогнуться. Страшно подумать, что я когда-то могла заниматься с ним сексом.
Да, после того ужасного случая со стрельбой в Вест-Пойнте минул год. Я приходила в себя медленно, как физически, так и душевно, и процесс выздоровления еще не завершился. По-прежнему болела нога, да и мозг функционировал без той четкости и ясности, которыми я когда-то гордилась. Порой меня пугали даже безобидные звуки, в ночных улицах мерещилась несуществующая опасность. Прежде я всегда умела контролировать свои чувства — теперь же могла расплакаться без видимой причины, рассердиться на соседку за проявленную ею доброту. Я подозревала друзей и сторонилась незнакомцев. Временами я ненавидела саму себя!
Разумеется, полиция провела расследование, но до суда дело не дошло. Возможно, если бы Дженни не была так жестоко избита, если бы речь шла только обо мне, то ни раненая нога, ни окровавленные волосы не помешали бы мне отправиться в тюрьму уже в тот, первый, раз. Убедительность доводов в пользу самозащиты подкрепил только тот факт, что пострадала трехлетняя девочка.
Ни один прокурор не пожелал выступить в роли обвинителя, и Военная академия с радостью дала согласие уладить все без лишнего шума.
Офицеры — и это общеизвестный факт — не бьют своих жен и дочерей. Вообще-то в Вест-Пойнте жены и дочери как бы и не существуют. Мы всего лишь декорация.
В итоге мы сели на самолет и отправились в Нью-Йорк, где я сняла квартирку с двумя спальнями, расположенную на втором этаже унылого здания из бурого песчаника на Западной Семьдесят пятой улице. Мы подыскали для Дженни детский сад, и жизнь потихоньку стронулась с места.
Но я не нашла то, что искала, то, чего желала больше всего: начала новой жизни и конца боли.
Мне было двадцать пять лет. На мне пылала буква "У". Я отняла жизнь у другого человека, хотя и сделала это, защищая себя и ребенка.
Без мужества нет славы, постоянно говорила я себе. И действительно, в те дни меня поддерживало только мужество. У меня была мечта: продержаться больше дюжины лет.
Может быть, новая жизнь начнется уже сегодня. Но то ли я делаю? Готова ли к тому, что задумала? Или, возможно, совершаю ужасную ошибку и только поставлю себя в неловкое положение?
Я сжала ручку лежащего на коленях кейса, набитого сочиненными за последний год песнями. Песни, музыка и слова, были для меня способом избавления от боли и выражения надежды на будущее.
Вообще-то я сочиняла их то ли с десяти, то ли с одиннадцати лет. Чаще всего они так и оставались в голове, но иногда я переносила свои сочинения на бумагу. Песни были тем единственным во мне, что нравилось всем, единственным, что у меня хорошо получалось.
Были ли они действительно хороши? Мне казалось, что да, но единственными моими слушателями были Дженни и белка по кличке Смуч; при всей открытости к похвалам я не могла положиться на мнение четырехлетней девочки и грызуна.
Впрочем, скоро мои песни услышит кое-кто еще. Я ехала на прослушивание к Барри Кану, тому самому Барри Кану, певцу и композитору, который покорил Америку десять лет назад, а теперь стал одним из самых успешных и влиятельных продюсеров в мире звукозаписи.
Барри Кан пожелал услышать мои песни.
По крайней мере так он сказал.
Глава 2
Я буквально окаменела.
А потом стало еще хуже.
— Вы опоздали, — сказал Барри Кан. Таковы были его первые обращенные ко мне слова. — Я работаю, и у меня очень напряженный график.
— Это из-за снега, — попыталась объяснить я. — Сначала я целую вечность искала такси, а потом нас все равно заносило. Я, наверное, разнервничалась и попросила водителя ехать быстрее, но он поехал еще медленнее, и...
«Боже, — подумала я. — Что ты несешь! Щебечешь, как попугай. Соберись. Возьми себя в руки, Мэгги. Ну же!»
Мои слова совершенно его не тронули. На лице не дрогнул ни один мускул. Похоже, я нарвалась на настоящего ублюдка.
— Вам следовало выехать пораньше. У меня нет свободного времени. Я все планирую заранее. Вам нужно делать то же самое. Будете кофе?
Столь неожиданное проявление вежливости застигло меня врасплох.
— Да, пожалуйста.
Кан звонком вызвал секретаршу.
— Со сливками и сахаром?
Я кивнула. На пороге возникла секретарша.
— Кофе для миссис Брэдфорд, Линн. Что-нибудь еще? Кекс?
Я покачала головой.
— Мне ничего, — добавил Кан с характерной хрипотцой, отличавшей его пение.
Отпустив секретаршу легким взмахом руки, Кан сел за стол и закрыл глаза с видом человека, впереди у которого целая вечность.
«Кем он себя считает, этот парень?» — подумала я.
На вид ему было лет сорок с небольшим. Высокий, с залысинами, лоб, длинный нос, тонкие губы и едва пробивающаяся щетина на подбородке. Самое обычное, ничем не примечательное лицо (поклонников, тех, которые находят его сексуальным, привлекает душа, а не внешность), но морщины на нем предполагают борьбу, а спокойствие — уравновешенность и самообладание. Одет он при первой нашей встрече был довольно небрежно: серые фланелевые слаксы и голубая рубашка с расстегнутым воротником, очевидно, дорогая, но заношенная. Барри Кан выглядел милым и безобидным.
Не женат, решила я, и живет один. С деталями у меня полный порядок. Я всегда обращаю внимание на мелочи, особенно в том, что касается людей.
Линн вернулась с кофе в фарфоровой чашечке, и я, приняв ее, тут же пролила кофе себе на запястье. Недостаточно расслабилась. В общем, как полная идиотка. По крайней мере таковой я себя в тот момент чувствовала.
Окаменела! Как в том зачарованном, вечно неподвижном лесу.
Барри приподнялся, готовый прийти на помощь, но я покачала головой:
— Все в порядке.
Я спокойна. У меня все под контролем. Ноль внимания на алую букву "У".
Барри снова сел.
— Вы просто мастер по части писать письма, — сказал он. Возможно, это был комплимент.
Там, в больнице, набираясь сил и сочиняя одну песню за другой, я решила, что напишу ему только одно письмо. Расскажу, как восхищаюсь им, и выражу надежду на то, что однажды, когда-нибудь, он удостоит меня прослушивания. Однако за первым письмом потянулось второе, за вторым — третье, так что к апрелю я уже писала ему практически каждую неделю. Изливала душу человеку, которого совершенно не знала. Представляете?
Странно и чудно. Да, знаю, но что сделано, то сделано. И теперь эти письма уже не вернуть.
Кан не отвечал и, возможно, даже не читал их. Я не знала, что он с ними делает; по крайней мере они не возвращались ко мне нераспечатанными. И все равно я продолжала писать. Пожалуй, именно письма помогали мне держаться — я разговаривала с кем-то, пусть даже собеседник и не отвечал.
В каком-то смысле именно благодаря письмам дела мои пошли на поправку. Я постепенно набиралась сил и даже начала верить, что когда-нибудь вернусь к обычной жизни. Я знала, что с Дженни будет все хорошо, по крайней мере настолько, насколько может быть все хорошо у трехлетней девочки, пережившей жуткий кошмар в собственном доме.
Заботу о дочери взяли на себя мои сестры, жившие в Нью-Йорке, и Дженни разрешалось приходить в больницу сколь угодно часто. Она была в восторге от моего кресла-каталки и кровати с управлением. Каждый раз, обнимая меня за шею, дочурка просила:
— Спой песенку, мамочка. Нет, не эту. Придумай новую.
Я часто пела для Дженни. Пела для нас обеих. И каждый день писала новую песню.
А потом случилось удивительное. Чудо. В больницу Вест-Пойнта пришло письмо.
Дорогая Мэгги.
Хорошо, хорошо, хорошо... Ваша взяла. Понятия не имею, почему я вам отвечаю. Наверное, все дело в моей простоте и доверчивости, хотя сам себя я ни простым, ни доверчивым не считаю. В общем, если вы кому-то об этом расскажете, между нами все кончено навсегда.
Ваши письма действительно тронули меня. Я получаю письма во множестве, однако большую часть моя секретарша отправляет в корзину, не показывая мне. Те же, которые доходят до меня, я выбрасываю сам.
Но вы... вы другая. Вы напоминаете, что в мире есть еще и настоящие люди, а не только льстецы и лизоблюды, мечтающие исключительно о том, чтобы пробраться в мой кабинет. Мне даже кажется, что я немного узнал вас, и это говорит в пользу того, что вы написали.
Мне понравились некоторые из присланных текстов. Отдает любительщиной — вам необходимо учиться писать песни, — но сила в них есть, потому что они что-то говорят.
Вышесказанное вовсе не означает, что:
а) учеба пойдет вам на пользу; или
б) вы сможете зарабатывать на жизнь сочинением песен, но ладно, ладно. Я уделю вам полчаса своего времени, чтобы выяснить, есть ли у вас талант.
Когда выйдете из больницы, позвоните Линн Нидхэм, моей секретарше, и согласуйте с ней детали. А пока, пожалуйста, не пишите мне больше. Вы и так уже отняли у меня слишком много времени. Не пишите письма — пишите песни!
Глава 3
Письмо было подписано «Барри», и вот теперь я сидела в кабинете, чувствуя себя под его взглядом безнадежно неуклюжей и лишней, посторонней, одной из тех, кого он называл льстецами и лизоблюдами. Я определенно не перебрала с нарядом, это не в моем стиле. На мне были простая белая блузка, розовый жакет с длинной черной юбкой и туфли на сплошной подошве.
Но я была здесь и вовсе не собиралась упускать чудом предоставленный шанс.
Все бы хорошо, однако в голову упрямо лезли нехорошие мысли: «С такими, как я, ничего хорошего не случается. Просто не случается».
— Вы исполняете свои песни или только пишете их? — спросил Барри.
— Вообще-то я пою их сама, если только это можно назвать пением.
«Прекрати извиняться, Мэгги. Ты вовсе не обязана извиняться за что-либо».
— Есть профессиональный опыт?
— Небольшой. Пела иногда в клубах Ньюберга. Это возле Вест-Пойнта. Но никогда соло. Моему мужу не очень нравилось, когда я выходила на сцену.
— Наверно, ему это очень не нравилось, верно?
— Он считал, что я выставляюсь. Не терпел, когда на меня смотрели другие мужчины.
Поэтому я его и застрелила, всадила три пули.
— А сейчас вам хотелось бы попробовать, верно? Спеть на публике? Смогли бы?
При мысли об этом в висках застучала кровь.
— Да, смогла бы.
Что еще я могла сказать?
— Хороший ответ. — Он указал на прекрасный сверкающий черный «Стейнвей» у дальней стены кабинета. — Ваше первое испытание будет приватным. Принесли что-нибудь?
Я подняла дипломат.
— Да, много всего. Что вы хотите услышать? Баллады? Блюзы?
Барри покачал головой:
— Нет, Мэгги, нет. Только одну вещь. Это ведь прослушивание, а не концерт.
Только одну песню? У меня похолодело в груди.
У меня не было одной песни, и я совершенно не представляла, на какой остановить выбор. Растерянная и смущенная, словно осталась вдруг голой, я стояла перед ним.
«Ну же, очнись. Он всего лишь человек. Просто ведет себя иначе. Ты же пела эти песни тысячи раз».
— Давайте, Мэгги. — Он посмотрел на часы. — Пожалуйста.
Я набрала в легкие побольше воздуха и решительно села к пианино. Рост у меня не маленький, поэтому я предпочитаю сидеть. За окном разворачивалась привычная картина хаотично бурлящего Бродвея.
«Ладно, — сказала я себе. — Ты здесь. Ты на прослушивании у Барри Кана. Покажи себя. Ты можешь... ты должна».
— Песня называется «Женщина на луне». Она о... о женщине, которая занимается тем, что по ночам убирает в домах в небольшом городке. При этом она каждый раз видит луну из другого окна. Ну и еще она мечтает.
Я посмотрела на Барри Кана. «Боже, Мэгги, куда тебя занесло. Ты сама — женщина на луне». Он остался сидеть у стола, упершись ногами в нижний ящик, сложив руки на груди и прикрыв глаза. Мое объяснение осталось без комментария.
В музыкальном отношении «Женщина на луне» напоминала знаменитую песню самого Барри «Свет наших встреч». Я проиграла вступление и запела негромким, неуверенным голосом, показавшимся вдруг унылым и заурядным. И, еще не закончив, поняла — проиграла.
Я закончила. Тишина. Молчание. У меня еще хватило смелости посмотреть на него. Барри Кан сидел в той же позе. Он даже не шевельнулся. Наконец...
— Спасибо.
Я ждала. Он сидел.
— Будете критиковать? — спросила я, убирая ноты и текст в дипломат.
Сердце замирало от страха, но мне хотелось услышать что-то еще, кроме «спасибо».
Он пожал плечами:
— Могу ли я критиковать своего ребенка? Это же моя музыка, не ваша. И голос мой. Вы лишь имитируете его. Нет, меня это не интересует.
Лицо вспыхнуло от разлившейся по щекам краски стыда. Однако к чувству унижения уже примешалась злость.
— Думала, вам будет приятно. Я написала ее в вашу честь.
Мне хотелось выбежать из комнаты, но я заставила себя остаться.
— Ладно, пусть так. Прекрасно. Я польщен. Но ожидал другого. Я думал, вы принесете свои песни. А эхо можно послушать и в туннеле подземки. У вас все песни переделаны из моих?
«Нет, черт бы тебя побрал. Мои песни — это мои песни!»
— Вы имеете в виду, есть ли у меня что-то более оригинальное?
— Именно. Мне нужна оригинальность. Для начала.
Я стала перебирать ноты. Пальцы как будто онемели и не желали слушаться. В голове маршировал духовой оркестр.
— Позвольте еще одну?
Барри Кан поднялся. Он стоял и качал головой.
— Не надо, Мэгги. Не ищите. Не думаю, что...
— У меня есть одна... то есть у меня много своих. Много. Своих, а не ваших.
Я обращалась к нему, снова и снова приказывая себе не робеть. Не смущаться. Не теряться.
Он вздохнул, уже приняв решение не в мою пользу.
— Хорошо, раз уж вы здесь. Еще одну песню, Мэгги. Только одну.
Я вытащила «Подсолнух». Эта песня немного напоминала старый хит Кэрол Кинг. Пожалуй, не очень оригинальная. Слишком сложная. Слишком сентиментальная. Нет, не пойдет. Шум у меня в голове стал громче, напоминая грохот приближающегося поезда. Я чувствовала, что вот-вот попаду под его колеса.
Я вернула «Подсолнух» на место и вытащила другой лист — «Расставание с надеждами». Да, эта будет лучше. Я написала ее сравнительно недавно, уже после переезда в Нью-Йорк.
Одна песня.
Я ощущала на себе взгляд Барри Кана, чувствовала его растущее нетерпение. В комнате стало вдруг нестерпимо жарко. Я не смотрела на него — перед глазами прыгали нотные знаки.
Песня рассказывала о моих отношениях с Филиппом. Первоначальный экстаз, любовь, или то, что я принимала за нее. Потом страх. Ужас осознания того, что любовь уходит, что ее, может быть, уже не вернуть.
Одна песня.
Я повернулась к пианино, глубоко вздохнула и опустила пальцы на клавиши.
Сначала негромко, потом с нарастающей страстью, разбуженной воспоминанием, я пела о том, что было со мной, снова переживая и восторг, и тревогу, и отчаяние.
Филипп, Дженни, я, наш домик возле Вест-Пойнта.
В комнате что-то изменилось. Я ощущала понимание, сочувствие, душевную близость, то, что искала в своих письмах к этому человеку, некую незримую связь между собой и мужчиной, молча и неподвижно сидевшим у стола.
Последний аккорд растворился в воздухе. Я замерла на стуле, внутренне сжавшись, ожидая его приговора. Прошла целая вечность, прежде чем я обернулась и посмотрела на него. Барри Кан медленно, с гримасой, словно у него болела голова, открыл глаза.
— Нельзя рифмовать «прощай» и «печаль». Такое может пройти где-то в глубинке, но будет резать слух, когда вы попытаетесь выйти на серьезный уровень.
У меня защипало в глазах. Я ничего не могла с собой поделать и потому разозлилась. На саму себя. Я обещала себе держаться.
— Эй, Мэгги, — сказал он, но я уже успела затолкать листы в дипломат и устремилась к двери, едва удерживаясь, чтобы не побежать.
Не дождется!
— Мэгги, — повторил Барри Кан. — Перестаньте плакать. Подождите.
Я повернулась к нему:
— Извините, что отняла у вас столько драгоценного времени. Но если все, что вы можете, это сунуть мне под нос какую-то паршивую рифму, то нам не о чем разговаривать. И не беспокойтесь, я не стану вам досаждать.
Я выскочила за дверь, промчалась мимо удивленной Линн Нидхэм и спустилась вниз на лифте. К черту тебя, Барри Кан! Чтоб тебе провалиться.
Я убеждала себя, что переживу и это. Жизнь научила быть крепкой и держать удары. Мне нужно заботиться о маленькой девочке, не говоря уже о себе самой. Вот почему, лежа в больнице Вест-Пойнта, я писала не только Барри Кану, но и еще в дюжину музыкальных компаний. Сегодня был он, завтра будет другой, послезавтра — третий.
Рано или поздно кому-нибудь понравятся мои песни, моя музыка. Иначе просто быть не может. Они слишком хороши, слишком правдивы, чтобы их не заметили, не услышали, не почувствовали.
Так что надо еще посмотреть, кто из нас проиграл, мистер У-меня-мало-времени!
Вы еще пожалеете, что упустили Мэгги Брэдфорд!
Глава 4
У вас возникало когда-нибудь желание стать посреди улицы и громко заявить: «Эй, послушайте, вот он я! Посмотрите, я не пустое место! У меня есть талант!»
Примерно эти слова я прокричала на Таймс-сквер. Почему бы и нет? И что? Никто даже не остановился. Никто не обратил внимания. В этом скопище полоумных я была лишь одной из многих.
Пару часов я бродила по улицам, не замечая ни падающего снега, ни слякоти под ногами, потом забрала Дженни из школы на Западной Семьдесят третьей улице. Уф, ну и денек.
— Давай устроим себе вечеринку.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18
 вино кот дю люберон 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я