научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/accessories/vedra-dlya-musora/ 

 




Джордж Рейнсфорд Джемс
Братья по оружию или Возвращение из крестовых походов



Джордж Пейн Рейнсфорд Джемс
Братья по оружию
или
Возвращение из крестовых походов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

Семь столетий тому назад, в одно прекрасное майское утро, группа путешественников медленно поднималась на Овернскую гору Мон-Дор с южной стороны. Дорога вела через лес, раскинувшийся у подножия воры, и взорам путников то представлялись, то вдруг снова скрывались из виду голубые вершины елей, освещенные ярким солнцем. Иногда, там, где деревья расступались, образуя просеку, можно было увидеть самые отдаленности, вплоть до поворота к Ашье. Дорога то убегала вверх, открывая взорам долины, холмы и равнины, то погружалась в глубочайшие ущелья, где посреди обломков базальта, отторгнутых от скал, возвышающихся со всех сторон, лишь редкий солнечный луч, пробившийся сквозь густую листву, да чистая лазурь неба над головами путешественников напоминали о лете, которому нет места в этом краю вечных теней. Вид гор был восхитителен, и группа всадников удачно вписывалась в ландшафт, придавая ему своеобразную законченность: нарушив привычное спокойствие этой горной страны, люди своим присутствием оживили ее, пусть всего лишь на краткий миг.
Впереди, шагах в ста от остальных, на сильной лошади ехал оруженосец. Это был смуглый человек, высокий и бодрый. Черные и быстрые глаза его пристально всматривались в окрестности, стараясь не пропустить ни одного предмета. На нем были стальные латы и шлем, меч и кинжал – у пояса; но несовершенство форм и грубая отделка оружия указывали на различие между ним и рыцарями, за ним следовавшими. Оба рыцаря были молоды, а вооружение и одежда доказывали их знатное происхождение: на шее у каждого было по большому кресту и по пальмовой ветви – на шляпе.
Тот, что ехал справа, был буквально увешан оружием с золотой насечкою, исключая разве что голову да руки. Отсутствие латной перчатки и нарукавника позволяло разглядеть рукава фуфайки, род шелкового полукафтанья, и лосиные перчатки, покрывавшие его руки. На голове вместо шлема была черная шляпа, заканчивающаяся длинной кистью, доходившей почти до спины лошади. У него была прекрасная фигура; в выражении лица – благородство и достоинство, смешанные с оттенком меланхолии. Мужчина был силен и статен, но вооружение, покрывавшее его с головы до пят, не позволяло более точно определить его пропорции. Орлиный профиль и черты лица представляли, казалось, собрание внезапных и сильных страстей – предположение, которому противоречило меланхолическое спокойствие его больших темных глаз. Черный, как Германский агат, жеребец, на котором ехал рыцарь, казался не столь силен, как другой, которого вел позади оруженосец, но все же был в состоянии выдержать всадника, вооруженного подобным образом.
Второй крестоносец – ибо крест и пальмовая ветвь указывали на то, что они возвращаются из Святой земли – был полным контрастом первому. Это был человек лет двадцати пяти, с правильными чертами лица: высоким благородным лбом, волевым подбородком, большими серыми глазами, опушенными длинными ресницами, и пухлым насмешливым ртом. Казалось, этим широко распахнутым светлым глазам как нельзя более соответствовало бы выражение нежной истомы, но нет, взгляд его был серьезен и проницателен в противоположность губам, раскрывавшимся только для шуток и смеха. Костюм рыцаря был изящен для того времени. На голове – зеленая бархатная шапочка. Кольчуга из стальных звеньев, падающих одно на другое, отполированных, как кристаллы, и сверкающих в лучах солнца, как алмазы, надежно закрывала плечи и грудь. Под нее, чтобы кольца не натирали шею, была поддета тонкая шелковая рубашка. Наброшенная сверху зеленая суконная епанча с вышитым на плече красным крестом указывала на то, кем он был – французским крестоносцем.
Арабская лошадь, на которой он ехал, была белой, как снег, легкой, как ветер. Глядя на нее, с трудом можно было поверить, что это грациозное, нежное животное в состоянии нести на себе столь высокого и тяжело вооруженного воина. Но гордость, с которой она вскидывала голову, и неистребимый огонь, пылавший и глазах ее, доказывали силу и горячность неистощимую. Позади каждого рыцаря щитоносец вел боевого коня, дальше следовали пажи, которые везли разное оружие своих господ, за ними несколько арабов вели лошадей. И вся кавалькада завершалась небольшим числом стрелков. Можно было заметить, что первому рыцарю принадлежит значительно больше людей, нежели второму.
Долгое время воины ехали молча – то рядом, то друг за другом, в зависимости от ширины дороги. Тот, которого мы назовем старшим, хотя они и были почти одних лет, казался задумчивым и ехал, опустив глаза и не обращая внимания на своего товарища. Другой время от времени поглядывал на своего брата по оружию, словно хотел сказать ему что-то. Но отчужденность и холодность первого рыцаря заставляли его молчать, и он вновь отводил глаза и продолжал восхищаться живописным ландшафтом, окружавшим его со всех сторон.
Наконец, не в силах более сдерживаться, он остановил на минуту свою лошадь и воскликнул:
– Возможно ли, Оверн, чтобы вид этой дивной страны, вашей родины, не смог исторгнуть у вас ни одного взгляда, ни единого слова?!
Сказав это, он обвел рукою вокруг, словно приглашая разделить его восхищение чудесной картиной. Граф Овернский поднял глаза и посмотрел в направлении, указанном ему другом. Потом отвечал спокойно:
– Если бы хоть кто-нибудь сказал мне пять лет назад, что это случится, Гюи де Кюсси, я бы назвал его обманщиком.
Вместо ответа Гюи де Кюсси лишь пропел отрывок из баллады:


Скажи мне, о рыцарь, моя ли вина,
Что чашу страданий испил я до дна?
Я грезил: за муки – любовь мне в награду…
Но сладкое зелье отравлено ядом
Коварства, что жалит больней, чем змея.
За что так наказана верность моя?!


– Ваша баллада справедлива, Кюсси. Но с тех пор, как мы знакомы, я видел вас всегда веселым и счастливым; так стоит ли возмущать ваш покой горестями, вас не касающимися?
– Не хотите ли вы сказать, – отвечал его друг, смеясь, – что всегда считали меня скорее шутником, нежели мудрецом, лучшим другом удовольствий, а не погребальной церемонии? Вы имеете на это право, и я вынужден.согласиться с этим. Но разве то, что я, ненавидя скуку, готов разделить с вами все печали, – разве это но величайшее доказательство дружбы!
– Тяжесть моих разочарований такова, что я не хочу перекладывать ее ни на чьи плечи. Сегодня же я особенно печален: вид моей прекрасной страны пробудил воспоминания об удовольствиях и счастье, которые потеряны для меня и не возвратятся более.
– Можно во всем найти утешение, – возразил де Кюсси. – Если вы потеряли в сражении друга, то благодарите Бога: он умер как храбрый воин. Если ваш сокол не возвратился на зов – радуйтесь и скажите: эта птица плохо выучена. Если дама вашего сердца уничтожила вас своей холодностью, если она вам изменила – найдите другую, которая будет казаться верной, что, впрочем, не помешает ей обмануть вас тоже.
При последних словах щеки графа Овернского сначала побледнели, затем покраснели, а глаза загорелись недобрым светом. Но, заглянув в простодушное и открытое лицо своего товарища, вовсе не желавшего растравлять его ран, он закусил губу и сохранил молчание.
– Вы, Оверн, – продолжал Кюсси серьезно, – вы, преклонявший колена пред гробницею Спасителя, неужели не можете найти ни надежды в вере, ни утешения в страданиях Того, за крест Которого вы сражались.
– Ах, Кюсси! – заговорил Оверн с грустною улыбкою, – ваше сердце не изведало любви. И пусть никогда ее не узнает!
– Право, вы несправедливы по отношению ко мне, абсолютно несправедливы. Во всем списке европейской кавалерии едва ли найдется еще один рыцарь, способный так же часто влюбляться, как я, и так же страстно.
Пока они так разговаривали, оруженосец, ехавший впереди, вдруг остановился и закричал, обращаясь к друзьям:
– Здесь нет пути: мост сломан, дальше нам не проехать. Путешественники остановились, растерянно глядя на разрушенный мост и дорогу, которая убегала вдаль на другой стороне пропасти. Они сохраняли молчание, которое обычно предшествует решимости уступить неприятной необходимости, но минуту спустя Кюсси позвал своего оруженосца и велел подать шлем и меч.
– Во имя неба! – вскричал граф Овернский, увидев, что его товарищ надевает каску и пристегивает меч, – какая новая глупость пришла в вашу голову, Гюи?
– Я слышал голос в этом ущелье в хочу попросить показать дорогу.
– Вы безумец, Кюсси! Ваша храбрость – ничто иное, как дерзость: ни один человек, ни одна лошадь не перепрыгнет эту пропасть.
– Но вы же не знаете, на что Зербилен способен! – возразил Кюсси, ласково трепля гриву лошади.
– А вы не видите, как берег крут? На нем невозможно удержаться. К тому же ваша лошадь устала.
– Устала? Совсем нет. Дайте-ка мне место. Подвиньтесь!
Несмотря на возражения, он отъехал назад и, воткнув шпоры в бока лошади, пустил ее и галоп, понуждая к опасному прыжку. Послушное животное в минуту перескочило ров, но не найдя на крутом берегу под ногами твердой опоры, поскользнулось и покатилось вниз, на дно пропасти, увлекая всадника за собой.
– Де Кюсси! – Подбежав к краю обрыва, граф Овернский склонился над темной бездной. – Вы живы? Отвечайте же мне!
– Зербилен не ранен, – донесся слабый голос из глубины оврага.
– А вы, де Кюсси?.. Скажите мне о себе!
Горький стон был единственным ответом, который он получил.

ГЛАВА II

Тщетно граф Овернский старался рассмотреть дно пропасти, чтобы найти своего друга: густой кустарник, покрывавший берег, представлял непреодолимое препятствие. Однако Гуго де Бар, оруженосец, возглавлявший процессию, спрыгнул с лошади и стал осторожно опускаться в ров. Но тут из бездны донесся громкий голос:
– Стой на месте, остановись! Не спускайся ниже! Камни, на которые ступит твоя нога, оторвутся и убьют нас.
– Кто это говорит? – закричал граф Овернский.
– Пустынник Нотр-Дамской Мондорской капеллы, – отвечал тот же голос. – И если вы друзья этого рыцаря, то в тысяче шагах отсюда найдете тропинку, которая и приведет вас в ров. Если же вы его недруги, вынудившие его на столь опасный прыжок, то не смейте преследовать, ибо он находится у подножия креста.
Вняв совету странника, граф Овернский отправился назад и вскоре нашел тропинку, о которой тот говорил. Ступая по ней, граф быстро достиг дна оврага, где и увидел группу людей, мужчин и женщин: одни были на лошадях; другие, спешившись, толпились возле арабской лошади де Кюсси, не раненной, а только чуть-чуть исцарапанной и дрожащей после падения. Несколько поодаль стоял, переминаясь с ноги на ногу, испанский жеребец, которого держал под уздцы старый конюх.
Похоже, все эти люди служили какой-то важной особе, которой не было здесь.
На небольшом расстоянии отсюда возвышался крест, позади которого можно было различить множество людей, входивших и выходивших из пещеры. Будучи уверен, что в ней-то и находится де Кюсси, граф в сопровождении стрелков немедленно побежал туда.
Там он действительно увидел де Кюсси, лежащего на постели из сухого тростника. Рядом с ним на коленях стоял старик, высокий и худой, с ланцетом в руках. В ту же секунду кровь брызнула из жилистой руки рыцаря, поддерживаемой пажом.
В пещере странника было много людей, но только двое из них заслуживали особенного внимания. Это были старик, невысокий, но сильный, со здоровым цветом лица и хиленькими серыми глазами, полными огня, что указывало на характер живой и нетерпеливый, и молодая дама лет двадцати, с греческим профилем. Черные глаза ее, опушенные длинными ресницами, были устремлены на де Кюсси. Темные волосы локонами спадали на плечи, щеки были окрашены нежным румянцем, а белизна лица и рук девушки могла сравниться разве что с лепестками лилии. Она стояла на коленях с другой стороны постели, рядом со своим отцом, глядевшим на нее с гордостью, и в то время как пустынник поддерживал руку рыцаря, из которой струилась кровь, тонкие пальцы ее нежной и белой руки слабо сжимали другую, чтобы определить, когда он очнется. Войдя в пещеру, граф Овернский молча остановился возле пустынника. Гуго де Бар, оруженосец де Кюсси, и Эрмольд де Марей, один из его пажей, очень любившие своего господина, также вошли и стали у двери.
В эту минуту рыцарь открыл глаза и, осмотревшись, проговорил слабым голосом:
– Клянусь святым Крестом, Оверн, пожалуй, я перестарался и перескочил дальше, чем хотел. Благодарю тебя, добрый пустынник, а также и вас, прекрасная дама! Теперь я могу встать. Гуго, подай мне руку.
Но старец не позволил подняться ему с постели.
– Лежите спокойно, – сказал он ласково. – Вас отвезут в Нотр-Дамскую капеллу, это лучше, чем оставаться и пещере, и я, с помощью известного мне средства, в два дня поставлю вас на ноги.
– Добрый человек, – заговорил граф Овернский, – но не опасны ли раны этого храброго рыцаря? Я тотчас же пошлю в Монферран, к моему дяде за искусным медиком.
– Оставьте лекаря в покое, – возразил на это старец, – пусть себе врачует в Монферране: я сам берусь оказать помощь рыцарю. Медицина порой хуже незнания, и лучше уж допустить смерть, чем убийство.
– Поистине, – воскликнул вдруг невысокий старик, который во время всего разговора внимательно присматривался к Оверну, словно пытаясь воскресить в памяти забытый образ, – если зрение меня не обманывает, то предо мной граф Тибольд Овернский!
– Да, это мое имя, – отвечал граф. – И если память моя так же верна, как ваша, я узнаю в вас старого товарища по оружию моего отца, графа Джулиана дю Монта.
– Он самый, он самый! Мы с дочерью направляемся в Вик-ле-Конт, чтобы провести несколько дней с вашим батюшкой. Дорога из Фландрии была долгой и утомительной, и мы хотели бы прежде воздать благодарность в Нотр-Дамской капелле, а уж потом воспользоваться гостеприимством вашего замка. Вы, конечно, догадываетесь, что отправиться в столь дальний путь меня заставило очень важное дело. Дело политическое… – добавил он со значением, понизив голос. – Без сомнения, ваш отец говорил вам…
– Уже пять лет, как я не видел его, – отвечал Оверн. – Крест на моей груди подскажет вам, где я был. Де Кюсси и я возложили пальмовые ветви на жертвенник Святого Павлина после обета, произнесенного нами в Риме. А теперь мы готовы сопровождать вас и отправиться вместе в Вик-ле-Конт, где вам будут оказаны всяческие почести.
Между тем де Кюсси, очарованный юной красавицей, стоявшей возле него на коленях, благодарил ее за участие, но голос его был так слаб, что она вынуждена была склониться над ним. Как он сам уверял графа Овернского, де Кюсси часто влюблялся и слыл любовником смелым и находчивым. Но сейчас красноречие изменило ему, и он не находил слов, чтобы выразить свою признательность так, как ему хотелось. Вместо этого он снова и снова благодарил красавицу, и, в конце концов, Изидора приказала ему замолчать, беспокоясь, что продолжительная беседа лишит его последних сил.
Тайну женского сердца разгадать невозможно, не стоит даже пытаться. И все же нельзя было не заметить, какое впечатление производили речи молодого рыцаря на Изидору дю Монт: щеки ее розовели все больше. Когда же носилки были готовы, и на них уложили раненого, Изидора, сидя верхом на лошади, продолжала украдкой поглядывать на де Кюсси с нежностью и участием.
Тем временем Джулиан дю Монт представил свою дочь графу Овернскому. Расхваливая ее знания в области медицины, он уверял графа, что тот без опасений может вверить ей излечение своего друга. Оверн любезно ответил, что будет только рад отдать де Кюсси в столь искусные руки, затем, поклонившись, вскочил в седло и подъехал к носилкам, которые несли шестеро стрелков.
Кавалькада продвигалась гуськом – только в таком порядке можно было проехать по узкой и тесной дороге. Наконец, долина, со всех сторон окруженная скалами, расширилась, и глазам путников представился прекрасный водопад, падающий со скалы на скалу, а далеко внизу можно было разглядеть несколько пастушьих хижин. Дорога теперь пролегала через горы и стала непроходимой для лошадей. Было решено оставить их здесь вместе с большею частью свиты двух рыцарей, чтобы они ожидали их возвращения.
Наконец, преодолев все неудобства долгой и трудной дороги, путешественники достигли величайшего чуда природы – Павлинова озера, берега которого были так высоки и круты, что ни один человек не сумел бы на них взобраться. Заключенная в зеленом бассейне зеркальная гладь играла на солнце всеми цветами радуги.
Раскинувшийся с востока на юг темный необозримый лес, существующий и поныне, подходит к самым берегам озера, и старые деревья, возвышаясь на них, все так же гордо смотрятся в водяное зеркало. Во времена Филиппа Августа здесь находилась небольшая капелла, посвященная Богородице и называвшаяся Нотр-Дам Святого Павлина. Здесь же было разбросано несколько хижин, в которых жили богомольцы, часто сюда приезжавшие. Эти же хижины служили жилищем для трех пустынников, один из которых священнодействовал, а двое других, не связанные никакими обетами, помогали ему. Как только де Кюсси поместили в одну из таких хижин, пустынник попросил графа Овернского, чтобы тот, выбрав наиболее искусных стрелков, приказал им застрелить двух самых крупных серн. Распоряжение тут же было выполнено, и де Кюсси, несмотря на его сопротивление, раздели и обернули в теплую шкуру убитых животных, а затем уложили в постель из сухого мха, принадлежавшую одному из пустынников. Тем временем друг его незаметно оставил хижину, чтобы отправиться исполнять свои обеты в Нотр-Дамскую капеллу Святого Павлина.
Оставшись один, де Кюсси стал вспоминать о былых сражениях и турнирах, потом – о своих увлечениях. Перед его мысленным взором возникали, сменяя друг друга, все новые и новые образы – прелестные женщины, некогда любимые им. Но, удивительное дело, ни одна из них своей красотой не могла сравниться с Изидорой.
Ну почему, – спрашивал он себя, – не сумел он сказать ей, как она прекрасна? Прежде ему это ничего не стоило: он с легкостью находил нужные слова для изъяснения своих чувств, не смущаясь, мог выпросить браслет, перчатку или ленту, чтобы украсить ими свой шлем во время турнира. Так почему же он вел себя с ней, как школьник, заикался и краснел, словно молодой оруженосец в присутствии своего господина? В конце концов, де Кюсси пришел к весьма благоразумному выводу: все оттого, что он, пожалуй, еще не слишком в нее влюблен. И, утвердившись в этом мнении, он спокойно заснул.

ГЛАВА III

Сменим теперь декорации, оставив горам их уединение, и перенесемся в мир более живой и прозаический, но все еще хранящий в себе сельские идиллию и тишину.
Узкие окна древнего Компьенского замка одной стороной выходили на лес с заливным лугом перед ним, а другой – к берегам Уазы. Хотя Компьен и считался городом, это не лишало его сельского очарования. Его несколько примитивная архитектура радовала глаз своим разнообразием, а обложенные мхом соломенные крыши домов не были так же холодны и одинаковы, как нынешние сланцевые и черепичные; и взор разглядывающий эти причудливые произведения искусства, находил в них живописную неправильность природы.
Под узким окном в одной из просторных комнат старинного замка сидела прелестная пара, наслаждавшаяся, судя по всему, минутами первой любви. Они одни составляли друг для друга целый мир. Молодая прекрасная женщина лет двадцати, с белокурыми локонами, падавшими на плечи, опираясь склоненной головой на руку, задумчиво смотрела на расстилавшийся за окном ландшафт, хотя мысли ее были, несомненно, прикованы к сидящему рядом мужчине, держащему в своих ладонях ее другую руку.
Ее собеседник – красивый мужчина лет тридцати двух, с орлиным носом и прекрасными и выразительными голубыми глазами. Некоторый недостаток черт его лица – близко посаженные глаза – не портил общего впечатления, а, наоборот, придавал достоинство и мужественность его облику. Огонь, которым блистал его взор, выражал живость и проницательность ума, видящего одновременно как сами опасности, так и средства их избежать.
Весь его вид выражал доброту, спокойствие и достоинство, но не в ущерб мужественности и отваге, а простая, зеленого цвета, охотничья одежда подчеркивала правильность и красоту его фигуры гораздо более, нежели царская мантия. Это был Филипп-Август.
– Вы очень задумчивы, любезная Агнесса, – сказал он, прерывая мечтания Агнессы Мераннийской, своей супруги, – слишком задумчивы. На что устремлены теперь ваши мысли?
– Они далеко, очень далеко отсюда, Филипп, – прозвучал ответ королевы, бросившей на него исполненный нежности и признательности взгляд. – Я думала об отце, о его любви ко мне и о моей, любезной сердцу, Штирии, стране, где я родилась.
– И, без сомнения, желали бы оставить своего Филиппа для тех, которых любите более? – сказал король с улыбкой, в которой скрывалась уверенность в ожидаемом ответе.
– О, нет! – ответила Агнесса. – Я хотела бы только, чтобы мой Филипп был не король, а простой рыцарь. Тогда он смог бы, отложив все дела, сесть на лошадь, и мы вместе отправились бы ко мне на родину.
– Ответьте, Агнесса, если бы вам сказали, что завтра вы можете оставить меня и вернуться к своему отцу, уехали бы вы?
– Оставить вас?.. Никогда! Даже если бы вы меня вдруг выгнали, я бы вернулась и бродила по коридорам замка в ожидании случайной встречи.
В это время дверь залы отворилась, и вошедший паж доложил о приезде королевского министра Стефана Гереня, вернувшегося из Парижа.
– Ну, Герень, – обратился Филипп к вошедшему вслед за пажом министру, – чему обязан, что вижу вас здесь? Мне казалось, что я оставил вам много важных дел.
– Причиной тому – письмо из Рима от его святейшества папы Целестина, полученное вчера, – поклонившись, ответил Герень.
– Прошу простить, любезная Агнесса, – государственные дела, но вы подождите меня.
– Пройдемте в мой кабинет, Герень, там я и прочту, что пишет нам Его Святейшество.
Филипп, поцеловав свою супругу, отправился Длинным коридором в одну из башен замка, где находился его личный кабинет. Герень, отдав низкий поклон королеве, поспешил за ним. Войдя в кабинет, король сел в мягкое кресло и протянул руку за письмом.
– Ни слова королеве! – потребовал он от министра. – Я не хочу, чтобы она вообразила, что существуют какие-то препятствия в разводе с Ингельборгой. Ну что ж, посмотрим, что пишет нам Целестин…
– Государь, он угрожает вам отлучением.
– Ба, напугал! – вскричал Филипп с презрительной улыбкой. – Он не в силах этого сделать. Скажу вам более: если бы я испросил развод в Риме, а не у своих епископов, то мне не угрожали бы ни анафемой, ни проклятьем.
Прочтя письмо, Филипп бросил его на стол и продолжил:
– Комар не имеет жала! Добрый Целестин неспособен на зло.
– Это справедливо, государь. Он не может его причинить – он умер. Выбор нового папы пал на кардинала Лотория, и этот Лоторий теперь Его Святейшество Иннокентий III. О, это крепкий орешек! Он так же тверд в своих решениях, как и смел в их осуществлении. Он любим дворянством и могущественен. Государь, умоляю вас, подумайте, что можно предпринять, если Иннокентий представит дело о разводе в том же виде, что и Целестин.
Филипп встал и несколько минут молчал, погруженный в размышления. Вдруг глаза его заблестели, губы задрожали, он схватил своего министра за руку и почти прокричал:
– Он ничего но сделает! Нет, не посмеет! О, Герень! Если бы я мог только положиться на своих вассалов!
– На их помощь не стоит сейчас рассчитывать. Во главе оппозиции вам, государь, графы Бульонский и Фландрский, а также их искренний друг Джулиан дю Монт. Кстати, он по-прежнему вами недоволен и сейчас направляется в Оверн с тем, чтобы настроить против вас старого графа, который и без того вас не очень-то любит.
– Они разбудят льва! – вскричал король, ударив кулаком по столу. Да, они разбудят льва! Пусть дю Монт поостережется. Он провозглашает свои древние права, а жители города Альбера просят хартию. С завтрашнего дня я ее им дам. Таким образом, рядом с его прекрасным поместьем возникнет вольный город со своими правами, которые не слишком-то совпадают с теми, что провозглашает он. Думаю, для сира Джулиана это будет не совсем приятное соседство. Что же касается остальных, то, что бы ни случилось, я не позволю никому распоряжаться, даже на родовых землях, так, как им хочется…
– Молчать! – прикрикнул Филипп, видя, что Герень хотел и уже было решился заговорить. – И сверх того, господин министр, королева ничего не должна знать, у нее не должно возникнуть даже подозрения о каких-либо неувязках. Я, Филипп, король Французский, говорю, что развод мне нужен, и он будет утвержден.
Сказав это, король вышел из кабинета и возвратился в залу, где оставил королеву. Как ни кратко было отсутствие Филиппа, глаза Агнессы засияли от радости, когда она его вновь увидела. Она старалась прочесть в чертах лица своего супруга, какое впечатление произвело на него полученное им известие: обрадовало или опечалило, – но не увидела ничего, кроме обращенного с нежностью к ней взгляда короля.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
 белое сухое вино пенедес 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я