https://wodolei.ru/catalog/ekrany-dlya-vann/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Там впереди, на поляне, виднелось какое-то белое пятно. У Уилли бешено застучало сердце. Он сглотнул и подошел поближе, чувствуя, как рука на дуле «Спрингфилда» заледенела от холодного пота.
Он вырвался на поляну.
Это оказалась женщина.
Она лежала без сознания с рассеченным лбом, откуда кровь медленно стекала на бровь и дальше вниз вдоль носа. На ней были туфли на резиновой подошве без каблуков. Ее чулки были разорваны колючками кактусов до самых подвязок, которые были видны из-под задравшейся до самых бедер белой форменной юбки.
Глава 8
Марвин Танненбаум исподволь поглядывал по сторонам малярной, изучая содержимое полок. Он и не представлял, чтобы в одной комнате могло собраться столько всякой всячины, и дотошно подмечал каждую мелочь, словно клерк, производящий инвентаризацию.
Он искал что-нибудь, что можно было использовать, и не представлял себе, что, собственно, происходит, да и не очень-то стремился понять. Он знал только одно: он стал пленником. А раз так, естественно, он должен думать о побеге. Как и куда он сможет убежать, пока тоже не очень-то понимал, просто был уверен, что убежит, и только об этом и думал. О побеге.
Он сознавал, что ему придется бежать одному.
На Костигэна рассчитывать нельзя хотя бы потому, что он — инвалид. Не мог рассчитывать Марвин ни на мать, ни на отца, ни даже на Сельму, хотя естественно было бы предложить, чтобы муж рассчитывал на помощь и солидарность своей жены. На того старика, которого эти бандиты втолкнули сюда, тоже нельзя было надеяться, потому что тот выглядел настоящим лодырем и бездельником. Что ж, как обычно, все сводилось к одному простому факту, и этот факт заключался в том, что Марвин Танненбаум, бакалавр и магистр искусств, работающий над своей философской диссертацией в колумбийском университете, Марвин Танненбаум, как это происходило с ним всю жизнь, начиная с того момента, когда его отец был врачом широкого профиля на Бэтгейт-авеню в Бронксе, и до того времени, когда отец стал специализироваться в ортопедии и они переехали на площадь Гранд-Конкурс, прямо за Сто восемьдесят восьмой улицей, — все эти годы Марвин Танненбаум, получивший степень бакалавра искусств после окончания Сити-колледжа, и степень магистра искусств, закончив колумбийский университет, всегда считался номером первым, и сейчас ему больше не на кого было положиться, кроме как на самого себя.
Он женился на Сельме Роузен, потому что она была беспомощным трепетным созданием, его одноклассницей, которая не знала даже, как добраться подземкой до школы, если бы Марвин не провожал ее; он полюбил эту девушку за ее уникальную способность самым загадочным образом превращать простейшие жизненные вопросы во вселенски сложные проблемы. Марвину нравилось, что она идет рядом с ним — стройный подросток на длинных, как у жеребенка, ножках; в ее чисто вымытом личике и тщательно причесанной темноволосой головке было что-то восхитительно здоровое и благопристойное. Они поженились, когда ей было девятнадцать лет, и она была благонравной девушкой. Оба еще учились в колледже, и он восхищался ее полной невинностью в постели, бывал искренне шокирован смехом, который вызывали у нее даже самые скромные шутки; восхищался смешными словечками жаргона девчонки из колледжа и той свежестью и девственным смущением, которые она вносила в акт любви. Она была такой же резвой и благовоспитанной девушкой двадцати двух лет, когда они вместе закончили Сити-колледж, была миловидной и свежей, как бутон, двигаясь с неловкой грацией олененка, вся переполненная интересными, но совершенно нереальными планами. Она все еще оставалась девушкой-резвушкой и в свои двадцать шесть лет.
Марвин не заметил, как оказался в роли отца-мужа, только чувствовал, что эта роль ему как-то не по душе. Ему было двадцать восемь лет, и он стал отцом не только для Сельмы с тех самых пор, как они познакомились, но и для старшего Танненбаума после случившегося инфаркта. Марвин сам с детства мечтал об отце с сильными руками, который мог бы подхватить его и пронести все три пролета лестницы, что вели к их трехкомнатной квартире на Бэтгейт-авеню; он хотел, чтобы у него был такой отец, к которому он мог бы прийти и сказать: «Папа, у меня проблема с Седьмой. Я ее не люблю. Что мне делать, посоветуй, папа?»
«А в чем проблема, сынок?» — спросил бы отец.
«Папа, — сказал бы он в ответ, — понимаешь, она так и осталась подростком. Пап, я больше не хочу спать с девчонкой. Я больше не могу приходить домой уставшим и хочу отдохнуть. Но она всегда ревет, папа. Она из-за всего начинает плакать. Если она не может поставить машину в гараж, она начинает реветь. Пап, я больше не могу это выносить. Поэтому я и пришел, чтобы поговорить с тобой. Я хочу развестись с ней, папа. Я больше не могу делать все сам, мне нужна хоть какая-то помощь, но она же чертовски беспомощна, мне это надоело. Я устал от этой наивной болтовни в постели, а мы, отец, женаты почти шесть лет. Когда же, черт побери, она станет мне настоящей женой, а не просто особой, с которой я занимаюсь любовью и которая откидывается после акта на подушку с потрясенным, благоговейным, почти религиозным выражением на лице?! Извини, папа, но неужели брак предполагает только это, и ничего больше? Папа, я не люблю ее, я хочу с ней развестись!»
Но у него не было настоящего отца, так же как и жены.
О Господи! Как хотел бы он оказаться где-нибудь на тропическом острове!
Он мечтал о шестнадцатилетних смуглых девушках, которые ухаживали бы за ним, омывали бы его тело душистыми благовониями и угощали бы его ананасами и кокосами и занимались бы с ним любовью под убаюкивающий плеск ласковых волн и под мягкий шум ароматного ветерка, пролетающего в широких листьях пальм. Господи, о Господи! Он больше не хотел один думать обо всем на свете, он жаждал отдохнуть, жаждал расслабиться, убежать, убежать от всего этого.
Он хотел убежать.
В мастерской было великое множество всяких инструментов. Мысленно он взвесил шансы каждого из них против винтовок Клайда и Гарри. Он не разбирался в оружии, но эти винтовки выглядели довольно угрожающе. Он сознавал, что они способны здорово продырявить тело человека, который окажется достаточно глупым, чтобы пойти в наступление на бандитов, вооруженных гаечным ключом. Нет, мысль об использовании инструментов придется отбросить, тем более что он не мог до них добраться, поскольку некоторые из них лежали на верстаке, где сидел Клайд, а остальные были развешаны на доске в другом конце помещения за стоящей на опоре моторке. Нет, к черту инструменты!..
— Марвин! — вдруг услышал он голос матери.
— В чем дело, мама?
— Что они здесь делают?
— Кто? — спросил Марвин. Взгляд его черных глаз за очками переместился на настенный календарь слева от верстака, календарь, рекламирующий магазин скобяных изделий в Ки-Уэст, с фотографией полуобнаженной девушки на доске для серфинга.
— Эти люди.
— Не знаю.
— Если это налет, почему они нас еще не ограбили?
— Может, они задумали кое-что посерьезнее, — предположил Марвин.
— Что, например?
Марвин пожал плечами. Он поднял изучающий взгляд от календаря к открытому проему в соседнее помещение машинного отделения, а затем к полкам на стене за ним.
— Может, они хотят ограбить банк, — сказал он.
На полках лежали разные технические справочники и замасленные тряпки.
— Какой банк? Здесь нет никакого банка, — резонно заметила мать.
— Может, в соседнем городке. — Марвин снова пожал плечами. — Мам, я и сам не знаю, чего они хотят.
— А может, они хотят ограбить почтовую контору? — спросила Рэчел. — На Биг-Пайн есть почтовая контора. Кажется, в них держат деньги, это так?
— Угу, — пробормотал Марвин.
Он рассматривал лодочные моторы, установленные на подставках, отвертки и гаечные ключи, разложенные перед ними на раскрытой переносной сумке из брезентовой ткани. В дальнем конце мастерской около доски с инструментами стояло несколько ящиков с запчастями моторов, а рядом с канистрами с бензином лежал на боку лодочный винт. В углу стояло нечто, похожее на короткую мачту. Около носа моторки стояли три открытых ящика, откуда торчали завитые концы упаковочной стружки. Моторка на подставке закрывала собой всю левую сторону малярной.
— Но не так уж много, правда? — сказала его мать.
— Чего не так много?
— Денег.
— Где?
— Ну, в почтовых конторах.
— А-а! Нет, думаю, не очень много.
— Эй вы, там, замолчите, — крикнул Гарри. — Да, да, вы оба!
В углу комнаты за кормой лодки Марвин разглядел закрытую дверь со сделанной от руки надписью «Туалет», а на стене слева от нее — огнетушитель. Стена, у которой сидел Марвин с матерью, именно там и начиналась, с высокими дверями за ними, и шла почти во всю ширину комнаты, на три фута короче примыкавшей к ней перпендикулярной стены. Эти три фута занимал ряд коротких полок. Полки были заставлены банками с лаками и красками, бутылками со скипидаром и разбавителем. На одной из полок стояла банка с водой, куда свисали подвешенные за отверстия в ручках малярные кисти.
У смежной с ней стены стоял верстак. Гарри облокотился на него в том его конце, где помещались тиски. Клайд сидел на верстаке, поджав ноги, с винтовкой на коленях. На верстаке лежали несколько инструментов, разные кисти, валялись стружки. На верстаке у стены стояло два ящика из-под кока-колы, причем в одном находились только пустые бутылки. Вот и все. В нескольких футах от верстака висел рекламный календарь, с которого Марвин и начал свой осмотр.
Он не видел ничего полезного, и отсутствие оружия, отсутствие идеи, выражающей эффективный способ нападения, ужасно нервировали его. Прямо напротив на одной из бочек из-под бензина, которые перевернул вверх дном Эймос, сидела его жена Сельма, прислонившись к выкрашенной в белое стене, с доской для инструментов, в белой кофточке и белой юбке, — белое на белом. Она поймала его взгляд, вопросительно взглянув на него. На какой-то момент он почувствовал нечто похожее на то, что чувствовал по отношению к ней, когда Сельма Роузен была шестнадцатилетней девушкой и училась в школе Эвандер. Он тоже вопрошающе посмотрел на нее, но в его глазах читался более глубокий вопрос, вопрос, который непрестанно тревожил его: куда мы идем, Сельма? Что мы делаем с нашим супружеством, которое, если можно так выразиться, выдохлось и прогнило? Что мы делаем, Сельма? Сумеем ли мы когда-нибудь выбраться из этого, не погубив друг друга?
Он отвернулся в сторону.
Взгляд его остановился на огнетушителе.
Он предположил, что, если доберется до огнетушителя, то... Стоп, подожди-ка, нужен еще какой-то предлог, чтобы дойти до той стены малярной... Почему там нет ванной? Он мог бы сказать Гарри, что хочет пройти в ванную, и тогда схватил бы огнетушитель и направил из него струю пены прямо Гарри в лицо и... и, конечно, они наделают в нем кучу дырок даже раньше, чем он успеет сдернуть эту чертову штуковину со стены. И если даже он и успеет раньше них, они все равно что-то заподозрят: ведь ему еще нужно пересечь комнату с этим огнетушителем в руках, так что... Да ну его к черту!
Он разозлился на свою глупую идею, на то, что было совершенно неоправданным, и на сам огнетушитель, и все лишь потому, что он не мог помочь ему убежать, Марвин сразу отказал тому в способности служить любой полезной цели. Он казался слишком маленьким для такого просторного помещения, к тому же его, вероятно, несколько лет не проверяли и не заправляли. Как он сможет эффективно функционировать, если вспыхнет пожар? Марвин обвел взглядом полки с красками, скипидаром, разбавителями и разными химикатами, канистры с бензином, сложенные у задней стены, бочки из-под горючего, деревянную стружку, торчащую из ящиков, и его ненависть к огнетушителю вдруг превратилась в спасение, граничащее с тревогой. Неожиданно он забеспокоился, не курит ли кто здесь, в малярной, и испытал истинное облегчение, когда, осмотревшись вокруг, не заметил зажженных сигар или сигарет. Если вспыхнет пожар...
Пожар, подумал он.
И почти сразу же это стало означать больше, чем само слово, разгораясь в его мозгу в самовоспламеняющуюся вспышку вдохновения.
Пожар!
Осторожно!.. Потому что эта идея вдруг представилась ему во всей своей опаляющей яркости и немедленно была признана действенной; осторожно, потому что он не хотел возбуждать ни малейшего подозрения теперь, когда, наконец, наткнулся на нечто, пригодное для использования; осторожно и медленно он вынул носовой платок, высморкался и позволил себе бросить незаметный взгляд на полки справа от себя. Он сразу мысленно откинул банки с краской. Краска, кажется, не воспламеняется, да, за исключением быстро сохнущих. Он вдруг подумал: а что, если эта прозрачная жидкость в полугаллоновых бутылях обыкновенная вода? Нет, ради Бога, только не это! Это не вода, это не может быть водой.
Он запретил себе сомневаться.
Бесцветная прозрачная жидкость в этих двух бутылях была или скипидаром, или разбавителем.
— Не надо так злиться, — проговорил в этот момент Бобби Колмор своему соседу, доктору Танненбауму.
— Они выводят меня из себя, просто бесят. — Танненбаум испепелял взглядом Гарри.
— На таких типов бесполезно злиться, — сказал Бобби Колмор.
Он и сам был до крайности взвинчен. Он был до такой степени зол, что у него дрожали руки, и, чтобы скрыть это, он спрятал их за спину. Он советовал Танненбауму не злиться, но больше обращался к самому себе, так как знал, что его неудержимо тянет напиться, когда он начинает злиться, а напившись, он становится только еще злее. В его комнате на полке под портретом Эвы Гарднер, рядом с кроватью, стояли две квартовые бутылки с бурбоном; но что в них толку, если он впадет в раздражение здесь, в этой малярной? Он пытался обуздать свою ярость разговором с Танненбаумом, но тот и сам кипел злостью до того, что у него дрожала жилка на щеке и тряслись крепко стиснутые руки, так что с ним было без толку затевать разговор. Бобби даже опасался, что злоба Танненбаума передастся ему, как электричество по проводам.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42


А-П

П-Я