https://wodolei.ru/catalog/unitazy/cvetnie/krasnye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Она не спускала глаз с приюта. Когда кто-то выходил оттуда, она ускоряла шаг, но тотчас снова его замедляла – люди были незнакомыми. Не обращала она особого внимания и на тех, кто проходил по тротуару под деревьями, она знала, что на нее смотрят, и знала почему. Сегодня она выглядела не как артистка и, пожалуй, не как жена камердинера или полковника, а, скорее, как богатая вдова из общества «Спасение» или из баптистской общины… Она не спускала глаз с приюта. Когда стрелки на часах над скобяной лавкой стали приближаться к пяти, она остановилась у телеги и, не спуская глаз с приюта, покосилась на лошадь. В потертом хомуте и с торбой овса на шее, лошадь, понурив голову, спокойно глядела на мостовую. На облучке лежал кнут с зелеными и красными узелками. Когда часы над скобяной лавкой показывали уже без пяти пять, на тротуаре возле лошади, за спиной госпожи Моосгабр, раздались шаги. Госпожа Моосгабр оглянулась и увидела, что к телеге подходит пожилой дюжий мужик в зеленой рубахе и высоких резиновых сапогах. Он поглядел сперва на лошадь, потом на нее, госпожу Моосгабр, и тут же замер с открытым ртом.
– Я жду одного воспитанника из приюта, – сказала госпожа Моосгабр и потрясла небольшой сумкой.
Дюжий мужик, прищурившись, заглянул ей в глаза за большими круглыми очками и чуть дернул головой.
– Мой муж тоже был возчиком, – сказала госпожа Моосгабр, по-прежнему не спуская глаз с приюта, – возчиком на пивоварне. Но он уже умер. В войну.
Возчик, сплюнув, вдруг влез на облучок, схватил кнут, вожжи и крикнул «но-о-о». И именно в эту минуту дверь приюта на другой стороне улицы открылась, и из нее повалили воспитанники. Госпожа Моосгабр спряталась за дерево и напрягла зрение. Выходили они по двое или кучками, а случалось, и поодиночке, и у госпожи Моосгабр создалось впечатление, будто это прихожане выходят из церкви или служащие из банка. Но наконец ей выпала удача. В стайке ровесников она вдруг узрела блондинчика в зеленом свитерке.
Он постоял со стайкой ровесников у ворот, а потом все, и стайка, и он, направились через улицу к скобяной лавке на углу. Госпожа Моосгабр вышла из-за дерева и, не торопясь, двинулась вслед. К скобяной лавке на углу. На углу у скобяной лавки блондинчик в зеленом свитерке со стайкой вновь остановился, а потом все свернули за угол. Свернули на большую улицу, и госпожа Моосгабр прибавила шагу. За углом на большой улице она догнала их, а потом уже держалась за ними на коротком расстоянии. Она то принималась трясти сумкой, то поправляла очки, а случалось, теребила бант чепца на шее… она знала, что на нее обращают внимание, смотрят, а может, и оборачиваются ей вслед, знала и почему, но ей было все равно. Она глядела только на зеленый свитерок, который шел со стайкой на коротком расстоянии впереди нее. Однако по пути стайка уменьшалась, редела: кто-то сворачивал влево, кто-то – вправо, и госпожа Моосгабр понимала, что в каком-то месте мальчик в зеленом свитерке окажется совершенно один. Он ведь шел на станцию «Центральное кладбище», а значит, из этого района Линде пойдет туда через перекресток у торгового дома «Подсолнечник». И действительно, вблизи перекрестка у торгового дома «Подсолнечник» мальчик в зеленом свитерке шел уже совершенно один. Госпожа Моосгабр, ускорив шаг, позволила мальчику подойти к самому перекрестку. Там мальчик на минутку остановился – горел красный свет. И в эту минутку, когда горел красный свет и по перекрестку мчались машины, госпожа Моосгабр затрясла черной сумкой и приблизилась к мальчику.
– Милый мальчик, – сказала она, тряся черной сумкой, – переведи меня через улицу. Стара я, плохо вижу, а переведешь – угощу тебя вкусненьким.
Мальчик поднял голову и на мгновение замер. Он увидел старуху в чепце с бантом на шее, в больших круглых очках, в бусах и подвесках, лицо красно-белое, губы красные, брови черные, увидел он и ее белые перчатки, и небольшую черную сумку в руке… и на мгновение замер. Госпожа Моосгабр чуть улыбнулась, а потом, как ни странно, улыбнулся и он.
– Переведу, – кивнул мальчик.
Загорелся зеленый свет – можно было идти. Госпожа Моосгабр взяла мальчика за зеленое хлопчатобумажное плечо, и они прошли перекресток по белым полосам на асфальте.
– Я проехала здесь под землей, – сказала госпожа Моосгабр, проходя по белым полосам перекрестка, – и вышла у кладбища. Не торгуешь ли ты на перроне «Кладбище» с тележки?
– На станции «Центральное кладбище», – поправил ее мальчик, – на подземной дороге, то бишь в метро.
– Так ты действительно Линпек, – сказала госпожа Моосгабр, и мальчик, странно улыбнувшись, утвердительно кивнул. – И теперь ты туда идешь, правда? – сказала госпожа Моосгабр, и мальчик, странно улыбнувшись, слегка пожал плечами.
– Само собой, – сказал он, – туда и иду. Торгую с шести вечера.
Они перешли перекресток и оказались на тротуаре, как раз у торгового дома «Подсолнечник». В больших витринах со множеством разных товаров уже горели разноцветные неоны, было около половины шестого, середина сентября. Госпожа Моосгабр посмотрела на эти большие витрины и сказала:
– Ты был добр ко мне, перевел через улицу. За это я тебя угощу, только пока у меня нет ничего. По дороге в приют хотела купить, да боялась опоздать. Сейчас куплю.
– А что вы хотите купить? – сказал мальчик. – Шоколадную трубочку?
– Трубочку, – кивнула госпожа Моосгабр и рукой в белой перчатке затрясла небольшой черной сумкой, – трубочку. Но если ты мне расскажешь, как озорничаешь в школе, я куплю тебе что-нибудь и получше. Медовик.
– Медовик, – улыбнулся блондинчик в зеленом свитерке, – отчего ж не рассказать мне, как я озорничаю в школе, если я совсем не озорничаю. Это проще простого. Я уже сам зарабатываю гроши. А как это, – спросил он, странно улыбнувшись, – как это вы хотели купить медовик уже по дороге к приюту, да боялись опоздать…
– Тогда он был бы у меня уже в сумке, – госпожа Моосгабр затрясла черной сумкой, – но я боялась опоздать, и потому его нет в сумке. Куплю медовик сейчас по дороге. Но ты должен рассказать, как озорничаешь в школе, как дерешься.
Они свернули в улицу за торговым домом «Подсолнечник», по которой можно было пройти прямо к кладбищу, и мальчик сказал:
– Дерусь? Ах да, я уже понимаю. Вы, наверное, имеете в виду ту записку, которую учительница написала маме. Будто я избил Козла. Но он первый начал. Он смеялся надо мной.
– А как он над тобой смеялся? – спросила госпожа Моосгабр и поправила очки.
– Он вытащил медовик, – сказал блондинчик, – и размахивал у меня перед носом. Хочешь такой, хочешь такой, но такого медовика нет у тебя на тележке. На тележке у тебя – сено.
– Сено? – удивилась госпожа Моосгабр и схватилась за бант на шее. – Почему сено?
– Ну сено, – мотнул головой мальчик, – ну будто я продаю сено для лошадей. Сено и овес. Будто и торгую лошадиным товаром. И потому я врезал ему как следует.
– Врезал? – дернула головой госпожа Моосгабр. – Врезал? Ножом?
– Что вы, ножом, – засмеялся блондинчик, – плечом.
Госпожа Моосгабр снова схватилась за бант на шее, покивала головой и сказала:
– Но это не все. Ты сам с собой никогда не разговариваешь?
– Сам с собой, – засмеялся мальчик, – это со многими бывает. Что в этом особенного? Учительница тоже с собой разговаривает. Она, например, говорит себе: «Хорошо, я посмотрю». Или: «Мне пора начинать». Мама, когда играла в «Тетрабиблосе», тоже сама с собой разговаривала. Когда разучивала роль. А разве эти газетчики, к примеру, – улыбнулся мальчик, – не разговаривают сами с собой, когда выкрикивают на улице «газета, газета…».
Госпожа Моосгабр дернула головой и снова поправила очки, они шли той же улицей за торговым домом, по которой можно было пройти к кладбищу, все магазины были уже освещены. И госпожа Моосгабр сказала:
– А что сны? Не снятся тебе сны? Не снится, например, что ты летаешь?
– Бывает, – кивнул блондинчик в зеленом свитерке, – что и снится. Хорошо, когда снится.
– И ты любишь кататься на лифте, правда? – спросила она.
– Люблю, – засмеялся мальчик. – Откуда вы знаете? Или вы узнали, что я разбил в нем стекло?
– Нет, что ты, – покачала головой госпожа Моосгабр, – я просто так рассудила. Каждый, кто любит летать, любит кататься на лифте. Пойдем, – сказала она, – перейдем на другую сторону, чтобы нам поскорей дойти до кладбищенских ворот. – И когда они, переходя на другую сторону, оказались посреди улицы, госпожа Моосгабр спросила: – А как обстоит дело с огнем?
– С огнем, – удивился мальчик, – в каком смысле «дело с огнем»?
– Ну, в смысле огня, – затрясла сумкой госпожа Моосгабр, когда они перешли улицу, – любишь ли ты, когда горит? Не поджигаешь ли что-нибудь иногда?
– Не поджигаю, – покачал головой мальчик, – устраиваю только костерки на лугу. В каникулы, когда я в деревне. Ну а иногда в поле на стерне, если вы знаете, что это такое. Вы идете со мной на станцию «Центральное кладбище»? – спросил он, глядя вдаль. – Я думал, мы идем в какое-то другое место…
– Идем в другое, – кивнула госпожа Моосгабр и поправила большие круглые очки, – идем в кондитерскую купить медовик.
– В кондитерскую купить медовик, – кивнул мальчик, странно улыбнувшись, – это можно. Обычно на перроне я с шести, но могу и задержаться. Хоть до девяти… Но как понять? – спросил он снова. – Вы шли к приюту и боялись опоздать. Разве вы меня знаете?
– Не знаю, – тряхнула головой госпожа Моосгабр, – знаю только, что ты торгуешь на перроне «Кладбище» с тележки. Как я могу тебя знать, если ни разу в жизни не видела? – А потом госпожа Моосгабр сказала: – Но ты еще не сказал мне, как озорничаешь в школе. Ты не учишь уроки, так ведь?
– Учу, – мотнул головой мальчик.
– А что ты учишь? – тряхнула головой госпожа Моосгабр и поправила очки. – Стихи какие-нибудь?
– Учу о председателе Альбине Раппельшлунде, – сказал мальчик, – у него были именины. На рынке украсили его статую.
– А что ты учишь? – сказала госпожа Моосгабр и схватилась за бант на шее. – Скажи.
И мальчик, странно улыбнувшись, сказал:
– Альбин Раппельшлунд раскрыл и наказал предателей, он стал править вместе с вдовствующей княгиней правительницей Августой и будет править с ней до скончания века.
– Но этого мало, – сказала госпожа Моосгабр, – наверное, вы еще что-нибудь о нем учите?
– Он дал людям работу, – сказал мальчик, – он навел порядок, основал звездодром, пять раз летал на Луну, и его кровь при посадке не становилась тяжелой. И еще он достраивает возле кратера Эйнштейн современную тюрьму для пятисот убийц, об этом писали на прошлой неделе в газетах…
И госпожа Моосгабр опять слегка дернула головой и быстро сказала:
– А что еще?
– А еще он основал музей, – сказал блондинчик в зеленом свитерке, – один раз мы там были со школой. Он называется Музей мира Альбина Раппельшлунда.
– А что в этом музее, если вы там были? – спросила госпожа Моосгабр. – Птичьи чучелы?
– Птичьи чучелы, – засмеялся мальчик, – какие там птичьи чучелы! Они в другом месте. А это Музей мира Альбина Раппельшлунда, там нет птиц. Там ружья, пулеметы, автоматы, пушки, огнеметы и танки. И еще кривые мечи, пистолеты и револьверы. И еще всякие сабли. И много-много цветных надписей. Учительница нам сказала, что Альбин Раппельшлунд миротворец, добротворец, которого все любят, и прочла нам стих: «Лети, сизый голубь, в дальние края, Альбин Раппельшлунд охраняет тебя». Но это она прочла по надписям, что там были, а еще о том, как он выиграл короткую войну, которая однажды была, если вы еще помните… но про себя она наверняка думает другое, она же умная, раз учительница. Только боится говорить.
– А что она про себя думает, – потрясла головой госпожа Моосгабр, ей показалось, что чепец сдвинулся, и она схватилась за бант на шее, – что она думает…
– Ну то, что люди говорят, – странно улыбнулся мальчик, – вы же знаете, что говорят о вдовствующей княгине правительнице Августе. Ну что спит в гробу давно княгиня, как ребеночек невинный, и уже не правит. Или что она жива, но заключена в княжеском дворце. Или скрывается где-то в городе. Раппельшлунд тайно убрал ее, чтобы стать самовластным правителем. А теперь боится, что все раскроется и люди поднимутся на бунт. Поэтому он, может, и ищет ее, кто знает? Но народ, – сказал мальчик, странно улыбнувшись, – народ хочет видеть княгиню, разве вы не знаете? А стоит кому-нибудь об этом сказать, его вмиг расстреляют. Поэтому все боятся, – улыбнулся блондинчик в зеленом свитерке, – боятся, потому что им страшно. Но в газетах понемногу уже пишут об этом. Даже вот на прошлой неделе в дневном выпуске «Расцвета»…
Госпожа Моосгабр опять дернула головой, уже в третий раз, быстро схватилась за очки и бросила взгляд на мальчика. А мальчик смотрел на нее и исподтишка улыбался. Уж не видел ли ее этот блондинчик в зеленом свитерке сегодня на углу перекрестка со злополучными газетами и не узнал ли ее? – подумала госпожа Моосгабр.
– Вон там большая кондитерская, – тут же сказала она, – зайду туда и куплю медовик. А ты… – затрясла она сумкой, скользнув по ней взглядом, – а ты пока подожди у магазина.
Они подошли к большой кондитерской – снаружи она была облицована розовым мрамором и называлась «У молнии, или У расщепленного неба». Лучи неонового света над кондитерской раздваивались и освещали эту надпись. В разделенной на две части витрине, в желтом свете, было много разных сладостей. Госпожа Моосгабр быстро оглядела их, и ей вдруг показалось, что среди них она видит и лимонад. Ей вдруг страшно захотелось пить.
– «У расщепленного неба», – засмеялся блондинчик, – странное название, правда?
– Подожди здесь, – кивнула госпожа Моосгабр мальчику, – я мигом. Только куплю медовик.
И госпожа Моосгабр вошла в кондитерскую.
Кондитерская внутри была красивой, оно и понятно, помещалась она на очень большой улице, которая вела к главным кладбищенским воротам на площади Анны-Марии Блаженной. Там были зеркала, на потолке – две хрустальные люстры. Люстры и витрины сверкали огнями, было около шести вечера.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46


А-П

П-Я