Выбор супер, цена того стоит 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Да и как он там в ярлы выбился? Ведь никому о том не сказывал, а только вряд ли избрали его за доброту и покладистый нрав! А шрамы свои где нажил? Говорит, в Валланде, а я про такую землю и не слышала никогда. Где она, такая, да и есть ли вообще?
– Слава богам!
Кипя яростью, я не заметила вынырнувшего из-за угла человека на лыжах. Это он меня углядел, воскликнул радостно, бодро подбежал к крыльцу.
Гундрольф! Он же с Эриком ушел! Откуда…
– Скорее!
Сразу было видно – что-то с ним неладное творилось. Глаза у Гундрольфа горели, тело трясла лихорадка, и озирался он постоянно, словно боялся, что вот-вот выскочат из-за угла убийцы, воткнут в спину острый кинжал. Я сообразить ничего не успела, лишь самое главное спросила:
– Где Эрик?
– Беда! Идем же! Идем! – задыхаясь, торопил он. Сердце зашлось болью. Какая беда? Что с моим мужем? Забыв обиды, я рванулась обратно, но Гундрольф вцепился мертвой хваткой, повис на плечах. – Не говори им! Не говори… Худо будет… Хельг лютует в Люболядах! Он… Эрика…
Олег! Ох, не зря мучили меня подозрения, не зря видела в вернувшемся сыне болотного Старейшины что-то опасное!
– Что?! Что?! – Забыв обо всем на свете, я трясла Гундрольфа, требовала ответа.
– Не могу… – Зашелся тяжелым кашлем викинг. – Говорить… Рана… Сама увидишь… Пойдем…
Что могло случиться? Что? Олег напал на Эрика? Почему? Родилась смутная догадка, переросла в уверенность – за сожженное село решил отомстить! А может, нет? Ничего не скажу болотникам – ко мне гонец Эрика прибежал, сама и разберусь…
Я сжала зубы.
«Нужно держаться, держаться…» – колотилось в голове.
– Веди, – пихнула я Гундрольфа.
Думала, поведет он к Рюриковым хоромам, но викинг потянул меня вниз, к заснеженной пристани. Я заметила на его голове нестаявшие снежинки. Когда это снег пошел, ведь утро ясным обещало быть? И тут же привиделось бледное лицо Эрика, снежинки, лежащие на его закрытых веках леденящим грузом. Нет!!!
– Он жив? – спросила я. Глухо спросила – тяжело было бежать без лыж по глубокому снегу. Гундрольф повернул ко мне серое от усталости лицо. Теперь, когда вокруг не было ни души и никто не мог напасть из-за угла, его перестало колотить и вроде рана больше не беспокоила так сильно:
– Жив, жив, но…
Я не успела узнать – что но? От темного, полузасыпанного снегом Олегова драккара отделились несколько фигур, быстро побежали навстречу.
– Где он? – снова спросила я. – Кто эти люди?
– Они помогут тебе. – Гундрольф оглянулся. За нами пустынными берегами вздымался Новый Город, над головой набирала силу метель, а впереди неслись лыжники, и я не узнавала ни одного лица. Хотя, нет! Все они были чем-то схожи… Где же я видела эти горящие глаза, эти тонкие губы, эти костлявые руки? Ядун! Еще не понимая опасности, но уже ясно почуяв ее, я дернулась обратно. Ноги увязали в сугробах, котомка за плечами мешала бежать. Я отбросила ее в сторону. Гундрольф, расхохотавшись, легко нагнал меня, вцепился в плечо:
– Попалась!
– Сволочь! – Я развернулась и со всей силы укусила держащую меня руку. Викинг взвизгнул, отпустил. Я вновь побежала. Впереди появился одинокий лыжник. Спасение! Я закричала. Лыжник приближался, легко преодолевая сугробы. Если потороплюсь, он встретит меня раньше, чем догонят Темные… Я уже перестала что-либо разбирать – пот застилал глаза, ноги вязли в снегу, только чувствовала – лыжник все ближе, ближе… Еще немного… Спасена! Я ткнулась в грудь незнакомца, вскинула на него благодарные глаза, и крик замер в горле. Ухмыляясь, на меня смотрел Темный.
– Ядуну красавицы по сердцу! – сказал он, ловко зажимая узкой ладонью в меховой рукавице мой рот.
Подоспели остальные, скрутили так, что и шевельнуться не могла.
– Быстрее! – поторапливал Ядун.
У меня не было страха, видно, не успела испугаться как следует, занятая битвой со снежными сугробами, но обидно было до боли. Почему поверила Гундрольфу? Знала же – не доверяет ему Эрик… Почему ничего не сказала болотникам? Обиделась… А как же Эрик? Что будет с ним, когда не найдет меня дома? Что смогут сказать ему болотники? Что выгнали меня и я пропала? Что же наделала моя глупость и гордость! Хоть бы кто вышел на берег, увидел, как тащат меня чужие люди…
– Быстрее. – Ядун нервничал, спешил. – И так слишком долго возились с девкой!
Его помощники быстро соорудили из кожи волокушу, бросили меня на нее, укрыли сверху шкурами. Неужели все это взаправду со мной происходит? Но почему я не боюсь?
– Следы… – сказал один из Темных.
– Морена позаботится о них, – быстро ответил Ядун, – заметет, покуда хватятся.
В спешке он совсем позабыл про Гундрольфа, но тот напомнил ему жалобным поскуливанием:
– Что ты дашь мне за нее? Ты обещал…
– Тебе мало увидеть непобедимого ярла сокрушенным, а ненавистного словена опозоренным своими же друзьями?
– Но я думал…
– Ты хочешь еще что-то? – перебил его Ядун.
– Да.
Последовало недолгое молчание, а потом Ядун глубокомысленно заметил:
– Твое усердие и впрямь заслуживает награды. Я сделаю тебе самый лучший подарок. Я подарю тебе… – Он на мгновение замолчал, а затем, разрубая воздух, коротко свистнул меч и всхлипнул предсмертным стоном человек. – Освобождение от жизни! – громко закончил Ядун.
Тяжелое тело упало в снег, хрустнуло наледью… Гундрольфа больше не было…
– Вперед, – приказал Ядун. – Нас ждут…
Волокуша дернулась, поехала. Я задыхалась от набившегося в рот меха с рукавицы Ядуна, от темноты, от страшного понимания, что меня навсегда увозят из этого светлого мира.
– Эрик! – попробовала крикнуть, но только хрипло замычала. Бесполезно…
А волокуша ползла по снегу, швыряла меня из стороны в сторону, увозила от моего недолгого но счастья.
СЛАВЕН
Потревоженный людьми заяц высоко подкидывая задние лапы, сопровождаемый улюлюканьем разогревшихся от быстрого бега воев, перебежал нам дорогу и скрылся в засыпанных снегом кустах. Эрик, посмеиваясь, запустил ему вслед снежком, беспечно хмыкнул. Не знаю, но почудилось вдруг что-то странно неправильное в ярком солнечном дне, в расстилающихся белыми одеялами лядинах и даже в уже показавшихся в распадке Люболядах.
Эрик знаком приостановил дружину, и стрелки, давно уже отточившие свое мастерство на таких же строптивых печищах, бесшумными тенями скрылись в перелеске. Кабы не лыжные следы, никто и не заподозрил бы… Следы! Вот что насторожило меня! Вот что показалось нелепым! Снег вокруг печища стелился ровно да гладко, без единого человечьего следа, а где это видано, чтобы охотники в такие погожие деньки по избам сидели?
– Эрик! – позвал я.
– В чем дело? – Ярл недовольно оторвался от бранных приготовлений, подошел ко мне, готовясь выслушать, но в глазах уже прыгали опасные огоньки. Ему нетерпелось коршуном ворваться в Люболяды и мечом доказать власть Князя непокорным сельчанам. А я, наоборот, не спешил. Головы рубить всегда успеем, а вот правды дознаться лишь у живых можно.
Сперва узнать надобно, почему не заплатили Люболядцы дань и куда пропали еще осенью посланные в печище дружинники. Так и подмывало одернуть воинственного ярла: «Охолонись да дело делай, а не по дури мечом махай! Одной силой малого добьешься, а вот ежели к тому ум да хитрость приложишь, то и друзьям угодишь, и врагов не наживешь». Но коли посмею сказать такое, сам не намного умней окажусь. Я вздохнул:
– Напрасно идем в печище, Эрик. Нет там никого. Он сперва опешил, а потом рассердился:
– Мне не до шуток, Олег!
– А я и не шучу. Ты посмотри – нигде никаких следов не видать. Верно, ушли Люболядцы еще по осени. О скорой мести Рюрика все наслышаны, вот они ее дожидаться и не стали…
Эрик зашарил глазами по чистому нетронутому снегу, поверяя мои слова, и, удостоверившись, зло сдернул с головы шапку, швырнул в сугроб:
– Ушли!!!
Без Ролловой науки и я бы так осерчал, а теперь научился себя сдерживать, да и радовался втайне, что не придется со своими же воевать. Поднял Эрикову шапку, стряхнул с меха налипший снег:
– Не злись, ярл. Все хозяйство они забрать не могли, что-нибудь оставили. Соберешь добро и отвезешь Рюрику взамен дани.
Он мрачно кивнул:
– Все до последнего заберу и дома спалю, чтоб вернуться не могли!
И то ладно, что искать ушедших не кинулся. Хотя наших охотников по лесам гонять, что с завязанными глазами в чистом поле зайца ловить.
Уже не таясь, Эрик взмахнул рукой, соскользнул со склона к печищу. Я своих придержал – может, ушли люди, а может, проведали о нас и сидят по избам, дожидаются. Стрелу и в окно выпустить можно. Но опасался зря – у ярла, видать, на опасность свой особый нюх имелся – его дружинники уже маячили меж домов, силясь открыть засыпанные снегом двери, а нападать на них никто и не думал.
Я обвел глазами своих хирдманнов. Преданными псами стояли возле, не шевелясь, ждали сигнала. Такими бы любой Князь гордился, да только вцепились они, будто клещи, в давнишнюю выдумку Ролло, не хотели отказываться от мысли, что я – богами обласканный избранник. Любую удачу моей богоизбранности приписывали. Вот и сейчас Оттар едва улыбнулся, показывая из-под обледеневших усов яркие губы:
– Боги вновь благоволят тебе, Олег.
Что ж, коли так ему проще… Я переступил с ноги на ногу. Лыжи послушно скрипнули, уставились тупыми носами на печище.
– Пошли.
Эрик встретил меня у дома Старейшины, покосился недовольно:
– Куда пропал?
– А к чему я тебе нужен? – возразил я. – Чай, драки нет.
Ярл не ответил, нервно постукивая о снег откуда-то вывороченным колышком. Его хоробры возились у крепких дверей Старейшинской избы, силясь топорами сбить намерзший на железные засовы лед. Дело шло вяло.
– Взяли бы какое бревно да вышибли, – посоветовал я. – Все одно – некому здесь больше жить.
Эрик понял свою промашку, взъелся на взмокших от усилий воев:
– Вы что, сами до того додуматься не могли?
– Так ведь и ты не мог, – небрежно уронил Оттар.
Ньяр опалил его зеленым огнем, но вновь смолчал. То ли связываться не захотел, то ли сам почуял, что не прав. Я знал, почему нервничает ньяр. Не о печище он думал, не о Княжьей дани, а об оставленной в Рюриковой избе жене. До него лишь прошлой ночью дошло, что осталась она одна-одинешенька средь чужих людей. Он и меня разбудил, затряс, словно спятил:
– Олег! Отправь человека в Новый Город. Пусть велит Вассе к вашим идти жить, покуда меня нет.
– Сам и отправь, – вяло огрызнулся я.
И без того сон не шел, мучали предчувствия, а тут еще он со своей любовью!
– Твоему посланцу она больше поверит, да и болотники тоже.
Я наконец уразумел, о чем толкует ярл:
– Беляна сама ее позовет. Говорили мы об этом перед походом.
Он тогда вроде успокоился, да, видать, все же остались сомнения, мотали душу ярлу, туманили здравый ум. Вот и злился понапрасну и вел себя, словно никогда ранее чужих дверей не ломал. Верно говорят – даже самые мудрые от любви глупеют.
Дверь с треском вылетела, и сразу пахнуло из старейшинской избы смрадным запахом. В Валланде мне часто доводилось оставаться в захваченных деревнях по нескольку дней, пока убирали трупы, чуять этот запах. Запах Морены…
– Там все мертвые! – Из избы выскочил молодой дружинник, впился в лицо ярла широко открытыми испуганными глазами. – И бабы, и дети… Все…
– Убитые? – переспросил Эрик. Парень отрицательно замотал головой:
– Мертвые!
Эрик хмыкнул, отодвинул перепуганного юнца, уверенно перешагнул через порог. Не знаю, что заставило меня последовать за ярлом – любопытство или странное ощущение, будто вместе с запахом тления сочится из распахнутой избы неведомая злая сила, тянется корявыми руками к бродящим в отдалении воям. Оттар, недолго думая, вошел следом и охнул, увидев лежащий ничком посреди горницы труп. Молода была женщина иль стара, теперь уже было не разобрать – синюшные пятна покрыли ссохшуюся, но еще сберегаемую холодом кожу, волосы, выпроставшись из-под домашнего платка, закрывали лицо. На полатях в углу лежал еще один труп – поменьше, верно, сын Старейшины. С повалуши кубарем скатился Аскольд:
– Там еще трое. Все в язвах, пятнах… Мор какой-то… Эрик брезгливо поморщился:
– Что же они, всей деревней что ли вымерли? И распорядился:
– Хлюст, возьми людей, пройди по соседним избам, глянь, что да как.
Высоченный дружинник, один из старых Эриковых воев, чуть ли не задевая головой потолок, двинулся к порогу. Я, по-прежнему вглядываясь в женщину на полу, шагнул, преграждая ему путь. Вой вскинул на меня недоуменные глаза:
– Ты чего?
Я и сам не мог еще сообразить, какое предчувствие шевелится внутри, знал только, что где-то уже видел такие пятна… Или слышал о них… Но где? Мысли бились лихорадочно. Было что-то очень важное, что надо было сделать немедленно, пока мор не перекинулся на вновь пришедших.
«Ролло, – услужливо подсказала память. – Ролло говорил тебе об этом». Нет, не Ролло. Валланд… Мор… Седые волосы, дрожащие руки, напоенный болью воспоминаний взор… Чума!!!
Одна старуха в Валланде сказывала мне о страшной, неведомой в наших краях болезни, покрывающей тело язвами и убивающей людей одного за другим так быстро, что некоторые даже не успевали понять, что с ними случилось. Та болезнь унесла всех ее родичей. Когда она рассказывала, то никак не могла унять свои руки – они, словно живя отдельно, дрожа, рисовали на ее лице большие округлые пятна, так похожие на те, что принесла с собой в словенское печище загадочная Чума.
Хлюст попробовал обойти меня, но я вновь заступил ему дорогу:
– Ты никуда не пойдешь!
И не обращая внимания на округлившиеся глаза воя, велел молчаливо ждущему Оттару:
– Проследи, чтобы никто ничего не трогал. Пусть готовят огонь. Все будем жечь!
– Как мне объяснить – почему? – невозмутимо спросил Оттар, ни капли не сомневаясь в моей правоте. Посланцы богов не ошибаются.
– Скажешь – это село принадлежит Морене. Взять что-либо у нее – значит умереть и принести смерть в свой дом. Огонь очистит здесь все.
Урманин кивнул, проскользнул мимо меня на двор, гортанно выкрикнул мое приказание.
– Как ты смеешь?! – передо мной вырос разъяренный Эрик, но всего мгновение потребовалось Аскольду, чтобы встать меж нами, прикрывая меня от возможной опасности. Вовремя… Ньяр видел, как я воспротивился его указу. Он, несомненно, счел это предательством.
– Я знаю этот мор. – Я говорил спокойно, ровно, силясь унять гнев Эрика. – Он зовется Чумой и губит людей целыми городищами. Спасти от него может лишь огонь.
– Чушь! Словенские байки!
Ох, взять бы сейчас дубину да пройтись ею по спине упрямого ярла! Может, тогда прояснилось бы у него в голове?
Я сдержался, продолжил:
– Если возьмешь отсюда хоть одну безделицу – привезешь в Новый Город саму Морену. Она просто так не отдаст свое добро.
– Вой! – рыкнул Эрик. – Уберите отсюда этого труса! Наш Князь ждет богатой дани!
Я прикинул на глаз – те дружинники, что остались во дворе, вряд ли расслышали слова ярла, да и Оттар с Эйнаром сумеют их придержать. Здесь у меня есть Аскольд, Гундрольф, Гааль и Свавильд. У Эрика немногим меньше – Хлюст, Дорода, Мечеслав. Однако сам ярл бьется за семерых. Сила на его стороне…
– Погоди, Эрик! Я отдам Князю свой драккар. Он стоит этой дани.
Бессмысленно… Злость уже бурлила в нем и лишь ждала возможности вырваться на волю. Холодный расчетливый ум ярла уже покинул его:
– Предатель!
Видят боги, я никого не хотел убивать. Эрик просто не оставил мне иного выхода. Лучше положить здесь горстку дружинников и самому полечь, чем пустить коварную и стремительную Чуму на родные берега, к своим сородичам. Прости, Ролло, не пошла впрок твоя наука выживать… Я потянул из ножен меч. Словно отражение в воде, мое движение повторил Аскольд. За ним Гааль. Старик Свавильд еще колебался в нерешительности.
– Свавильд, – приказал я, – запали факел. Когда упадет последний из нас, подожги избу.
– Выпусти меня, Олег, – неожиданно робко попросил Гундрольф и, вытянув вперед пустые руки, добавил:
– Я ничего не трогал.
Что ж, баба с возу – кобыле легче.
– Иди. – Я посторонился. Стараясь не прикасаться ко мне, Гундрольф выскользнул наружу. Как бы там шум не поднял… Хотя навряд ли – Оттар за ним приглядит…
Эрик проводил глазами Гундрольфа и вдруг до него дошло – я собирался умереть здесь, в неравном бою отстаивая свою правоту. Он свел на переносье брови, недоуменно помотал головой, глядя мне в глаза:
– Ты же умрешь?
– Верно. – Я не снимал с меча руки, ноги привычно покачивали напряженное тело. Начал понимать опасность ярл или нет, а врасплох ему меня не застать. – Но мои соплеменники в Новом Городе будут жить. Да и твой Князь тоже.
– Я не понимаю! – К ньяру возвращался рассудок. – Ты спокойно шел со мной убивать своих словен, а теперь ты готов сжечь всех и вся, чтобы такие же словене остались жить.
– Я шел не убивать, а вершить суд. Справедливый суд.
Дружинники затравленно переводили глаза с меня на Эрика и, похоже, совсем запутались в нашем споре. Эрик закусил губу, обдумывая мой ответ. Факел в руке у Свавильда уже занялся темным смоляным дымом. Наконец ярл решился:
– Уходим. Ничего не брать, – и спокойно, словно не он доказывал обратное, велел Свавильду: – Жги!
На дворе нас обступили возбужденные вой. Оказывается, они вскрыли еще несколько изб и нашли там лишь трупы. Слава богам, они догадались ничего не трогать, пока ярл не даст на то разрешения. Ролловы хирдманны вряд ли бы терпели так долго…
– Олег, – отозвал меня в сторону Оттар. – Гундрольф ушел.
– Куда ушел? – не понял я.
– Не знаю. Я не уследил.
– Да ляд с ним, с Гундрольфом, – я махнул рукой. – Пусть идет, куда хочет!
Люди Эрика уже взламывали последние избы и выкликали хозяев, в надежде услышать хоть один живой голос. Напрасно… Все было так, как говорила валландская старуха, – никого не осталось, кроме смерти.
– Никого. – Хлюст подошел к ярлу, озабоченно поглядывая на меня. Видать, боялся – опять начну спорить. Не напрасно боялся – противореча ему, издалека донесся звонкий голос:
– Нашли! Живая!
Я сорвался с места, заорал, срываясь на тонкий сип:
– Не подходите к ней! Это Чума!
– Я не Чума. – За спиной молодого воя стояла, пошатываясь, простоволосая босая женщина в оборванных лохмотьях. – Я даже не знаю, кто такая Чума. Я жрица Живы. Источника, убивающего любую хворь.
На худом узком лице женщины, глубоко запав внутрь, сияли ясным разумным светом чистые голубые глаза. Зато весь остальной облик жрицы был страшен. Даже губы, потрескавшиеся и покрытые ссохшимися болячками, шевелились с трудом, будто вымучивая каждое слово. Она заметила мой испытующий взгляд, приподняла остатки поневы, обнажая изуродованную язвами и пятнами ногу:
– Да, я больна. Давно. Я заболела раньше всех, но Жива не отдает меня Морене. – Она улыбнулась. Из треснувшей нижней губы на подбородок жрицы потекла струйка густой бурой крови. – Наверное, я была очень хорошей жрицей.
– Почему же твоя вода не спасла их? – Эрик повел рукой на уже занимающееся огнем печище.
Женщина помрачнела, голубые глаза потухли:
– В это лето мой источник высох. Там не осталось ни капли. А потом пришел Темный и привел в печище красивую девушку. Я не хотела ее пускать, но Старейшине она глянулась. Он взял ее, и она поцеловала мне руку, умоляя не противиться его решению. Я тогда впервые не поверила своему сердцу. – Жрица задумчиво кивнула головой. – Она была так мила, так ласкова… Никто не мог поверить, что она посланница Морены. Даже я…
– Что было потом?
– Потом? Потом люди умирали, а она плясала меж домами и смеялась так, что даже звери ушли из нашего леса. А вместо них появились Лешаки и прочая нежить. Некоторые люди, кого еще не коснулась пришелица, пытались ускользнуть из села, но нежить не пускала их, запутывала и вновь возвращала к родным домам. А я видела все это и не могла умереть.
Жрица понурилась. Дружинники стояли вокруг нее, смотрели с болью на склоненную голову, но подойти не решались.
– Убейте меня, – вдруг попросила женщина. – Я хочу смерти. Внутри меня страшная боль и жар. Иногда я даже сплю в снегу, пытаясь унять его, но бесполезно. А пятна все больше и больше покрывают мое тело. Жива оберегает меня от диких зверей, а сама я не могу наложить на себя руки – это будет оскорблением для моей богини. Помогите мне умереть…
Эрик достал длинный нож. Ему, как и многим из столпившихся, часто доводилось отпускать на волю души тяжело раненных друзей. Это было куда как труднее, чем убить незнакомую женщину, молящую о смерти. Она увидела нож в его руках, откинула назад голову, обнажая подрагивающее горло, предупредила:
– Постарайся не коснуться меня и брось потом свой нож в огонь. Подожди. – Она сделал несколько неуверенных шагов в сторону ближайшей избы. – Убей меня там. Я сгорю вместе со своим родным печищем.
Эрик покорно шагнул вслед за ней в темный провал входа, а через мгновение появился оттуда, уже без ножа, и хмуро велел:
– Поджигайте!
Немногие могли бы столь хладнокровно зарезать женщину и предать огню ее тело. Я начинал уважать ярла. Горяч, конечно, пылок, а все же крепок духом да умен.
Печище горело всю ночь. Ярко горело, так ярко, что освещало молчаливые лядины вокруг. Чума ярилась в огне, завывала, разбрасывая в предсмертном усилии горящую плоть домов, выпуская в небо свою темную обгорелую душу густыми дымными клубами. Люболяды отдали свою дань Новоградскому Князю…
ВАССА
В чистом поле, на вольном раздолье, скачет конь вороной с гривой золотой…
Выйти бы мне в то поле, поклониться земле-родимице, выпросить у нее прощения… Может, тогда пройдет ломота в избитых боках, уймется дрожь, пронимающая все тело насквозь?
– Заткните ее! – Ядун услышал мой шепот, разозлившись, пнул ногой. Ели над головой застонали жалостливо, да что проку с их жалости? Жалей не жалей – Ядун свое дело знает…
Я с трудом перекатилась на бок, помогая себе связанными руками, поднялась на колени. Сквозь гул в ушах расслышала жалобный плач елей. Взгляд сам потянулся к ним, единственным моим плакальщицам. Могучие деревья качали верхушками, будто силились разомкнуть толстые, наглухо сплетенные ветви, допустить мои мольбы до слуха светлого защитника Даждьбога. Да хотя бы и не Сварогов внук меня услышал, а почуяли неладное люди – они ближе, на них и надежды больше…
Всплыло в памяти лицо Эрика… Как же будет он без меня? Кто спасет его от тоскливого одиночества?
Раньше помогли бы ему болотники с горем справиться, а теперь сгоревшего печища не простят, коли даже мне не простили… Может, хоть Олег его не оставит? Чай, сам знает, каково печища жечь… Ему-то валландские деревни простились…
Щелкнула вдалеке скрученная суровой рукой мороза ветка, пробудила в душе слабую надежду. Вдруг вернулись уже дружинники из Люболяд, обнаружили пропажу и бегут сюда со всех ног? Эрику, чтоб меня сыскать, следы не надобны, сердце путь укажет – так он сам говорил… Ворвется сейчас под еловые своды, сметет подлых жрецов, поднимет меня, укутает в теплую, пахнущую терпким мужским запахом телогрею, прижмет к груди, и вновь вернется спокойная счастливая жизнь… И как могла я раньше иной желать?!
Но никто не тревожил молчаливый покой елей, никто не спешил на выручку, лишь Темные стояли вокруг меня, словно окаменев, да Ядун, торопливо шевеля губами, шептал что-то невнятное.
Когда же я поняла, что не для того меня выкрали, чтоб Эрику досадить, а для того, чтобы принести в жертву кровавому богу? Еще болтаясь в волокуше или уже здесь, перед огромным трехликим божеством?
Пока вязали, все думала – почему страха нет? А теперь он пришел – жуткий, давящий, лишающий воли… Хотелось завыть, закричать, да не хватало голоса – весь кончился, когда, визжа и кусаясь, вырывалась из цепких рук. Темным мое упрямство не нравилось – пинали меня ногами, тянули по снегу вниз лицом, словно пахари ель-суковатку, бранились, странно, не по-нашему выговаривая слова. Ядун лишь поторапливал:
– Поспешайте, Триглав отметит вас за труды… А девка за все расплатится! Не жизнью – в смерти благо, – а душой своей неумирающей.
Темные отдувались, вспарывали наст полами длинных распахнутых шуб. Волокушу они бросили на реке, не опасаясь выдать себя приметным следом. А коли не боялись, что сыщут их, значит, в такую глушь меня утянули, где ни человек, ни зверь не ходят. Однако жил раньше здесь кто-то, ведь не сам же вырос под вековыми елями трехглавый идол с золоченой повязкой на глазах? Меня он напугал – показался из-за поросшего серым мхом старого ствола так внезапно, что казалось, будто сам Триглав вышел нам навстречу. Повязка на его глазах слепила золотом, хоть и нравилась Всееду тьма, но и жадность покоя не давала, вот и терпел единственно милый его взору свет – блеск золота.
Темные швырнули меня на спину, содрали одежду, оставив лишь тонкую исподницу. Кабы были они не тенями молчаливыми, а хоть немного да людьми, я бы засмущалась, постаралась прикрыть наготу, но они даже не глянули на мое покрывшееся мурашками тело, и я сжалась в комок больше от холода, чем от чужих взглядов.
Ядун склонился до земли перед идолищем, застонал-запел, протягивая к нему руки, словно вымаливая прощение.
Голова у меня кружилась, в горле саднило от набившейся с рукавицы Ядуна шерсти, босые ноги обжигало холодом, не было сил сопротивляться Темным – как поставили меня на колени в утоптанный перед идолом круг, так и осталась там стоять.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42
загрузка...


А-П

П-Я