https://wodolei.ru/catalog/mebel/Akvaton/ 

 

Павел предписал прокурору АБ.Кура-кину установить за Суворовым негласное наблюдение, для чего в губернию направили одного из чиновников Тайной экспедиции коллежского асессора Николева. Согласно секретной инструкции, Николев должен был «сколько возможно скрывать от него самого (Суворова) и его окружающих, что предмет пребывания его там и есть полученное оное надзирание». Для этого Николеву предлагалось выдать себя за человека, случайно попавшего в деревню Суворова по делам торговым или судебным. Николев обязан был узнать всё о людях, посещавших Суворова, о цели их приезда, о содержании разговоров. Николеву не удалось скрыть настоящей причины появления в Кончан-ском. При первом же знакомстве, по словам Николева, у него с Суворовым произошёл следующий разговор: Суворов "встретил меня с печальным видом, спросил, откуда я приехал. Я сказал, что проездом в Тихвин. На что он мне сказал: «Я слышал, ты пожалован чином, и служба большая. Выслужил! Выслужил! – повторил он, улыбаясь. – Продолжай эдак поступать, ещё наградят». Я в ответ ему сказал, что исполнение воли монаршей – первейший долг всякого верноподданного. На сие он мне отвечал: «Я б сего не сделал, а сказался б больным». Для наблюдения за домом Суворова Николев получил от Бо-ровичского земского исправника двух солдат «в исправности и расторопности испытанных». Кроме них, Николев использовал ещё двоих секретных агентов – соседей Суворова по имению.
В 1799 году в качестве секретного агента политического розыска использовался статский советник Егор Фукс, известный впоследствии в качестве личного секретаря Суворова. Фукс в январе этого года был направлен в корпус Розенберга как спецагент Тайной экспедиции.
В ордере, выданном перед отправлением, ему поручалось «сделать точное и строжайшее наблюдение неприметным образом об офицерах… в каких они подлинно связях, мнениях и сношениях, и не имеют ли какого-либо действия иностранные противные внушения и соблазнительные книги…»
Прибыв в русскую заграничную армию, Фукс немедленно приступил к своим обязанностям. В начале февраля он уже сообщал в экспедицию, что «по содержанию данной мне инструкции употребил все возможные способы для разведывания об образе мыслей итальянского корпуса и о поведении офицеров».
В мае Фукс извещает, что «по всем военным письменным делам употребляет меня его сиятельство граф Александр Васильевич Суворов». Фукс регулярно извещал Петербург обо всех встречах своего начальника с генералами и офицерами, пересылал копии его писем.
В конце XVIII века Тайная экспедиция обзаводится уже довольно значительным штатом секретных агентов. Из краткой выписки о расходах на эту агентуру в 1800 году мы узнаём, что в штате московской конторы состояло несколько таких агентов: корнет Семигилевич, получавший 400 рублей в год, майор Чернов с тем же жалованьем и ряд агентов, получавших деньги за выполнение отдельных заданий конторы: Дельсоль, переводчик московской полиции, «Люди при Несловском и Ясинском находящиеся, получавшие по 10 рублей» за доставленные сведения. В этой же выписке имеется пункт о расходах «по особо порученным от Его Императорского Величества секретным делам, касательно некоторых людей по разным губерниям», за которыми, несомненно, скрывалась и секретная агентура московской конторы.
Создание секретной агентуры было явлением новым в судебной практике центрального органа политического розыска. Но это не исключало пользования и старых методов получения информации с помощью доносов. Доносам мелких чиновников на крупных купцов и дворян придавалось меньше веры, чем доносам дворян на купцов. В качестве примера приведём дело подьячего Беляева, обраевшегося в Сенат с жалобой на сибирского губернатора Тичерина и тобольского воеводу Черкашенинова, и дело купца Красноярова на правителя сибирского наместничества князя Боротаева. Несмотря на то что Беляевым в подтверждение своей жалобы были приведены убедительные доказательства, донос его признали ложным, а сам он наказан плетьми. Ложным был признан и донос купца Красноярова, которого самого обвинили в злоупотреблениях и наказали двухнедельным тюремным заключением.
Тайная экспедиция к концу XVIII века недалека была от превращения в специальное учреждение, занимающееся исключительно политическим розыском и борьбой с политическими преступлениями.

Ошибка поручика

Поручик Семеновского полка Алексей Петрович Шубин, потомок елизаветинского «сержанта-фаворита» Шубина проснулся в самом скверном расположении духа и с головной болью после вчерашнего кутежа. Накинув халат, поручик кликнул камердинера и спросил кофе. На подносе вместе с кофе камердинер принёс два письма.
– Кой там ещё чёрт! – проворчал хриплым голосом поручик и порывисто сорвал печать с одного пакета. Это было приглашение товарища-офицера о подписке между семеновцами на ужин «с дамами». При этом сообщалось, что по случаю предстоящего полкового праздника затевается особенное пиршество.

«Вообще, ты в последнее время, – говорилось в письме, – редко появляешься на товарищеских пирушках. Скуп стал или заважничал. И то, и другое нехорошо относительно товарищей и может быть истолковано ими в худую сторону. Предупреждаю тебя по-дружески. Подписные деньги можешь внести хоть сегодня, но никак не позже трёх дней».

– Чёрт подери! Этого недоставало! – зарычал поручик. – Где я возьму эти деньги. И так кругом в долгу, кредиторы наседают!
Другое письмо было от отца:

«Любезный сын Алексей! Я с прискорбием замечаю, что ты, не внимая советам родителей, ведёшь в Петербурге жизнь развратную и разорительную. Такое непокорство твоё весьма огорчительно нам, а наипаче потому, что ты оказываешь мне дерзость и неуважение и словесно, и письменно. Ты пишешь, что гвардейская служба требует больших расходов, а я скажу тебе, что сам служил поболе твоего и знаю, что с умом можно жить на те деньги, что мы с матерью посылаем тебе. Все же твои долги я заплатить не могу и объявляю, что с сего времени ты не получишь от меня ни денежки сверх того, что я посылал, и долговые расписки твои платить не буду. Времена нынче тугие, хлеба недород, да и скотский падёж был у нас, и я продал двадцать душ без земли на вывод генеральше Зинаиде Фёдоровне…»

Поручик злобно фыркнул и, не дочитав письмо, швырнул его на пол.
– Ах я несчастный, несчастный, – шептал он, склонившись над столом. – И что он, старый дурак, не уберётся! – вдруг вскочил поручик с места. – Давно ему бы пора на покой, а он кряхтит как кикимора над деньгами… Не даст, ни гроша не даст, коли уж сказал, – рассуждал поручик, ходя из угла в угол. – Вот беда-то настоящая пришла! Нужно что-нибудь придумать, вывернуться, а то хоть в отставку выходи!
Поручик глубоко задумался.
Через час он, гремя саблей, уже спускался с лестницы, сел в дожидавшуюся у подъезда линейку и поехал «обделывать дела», чтобы не ударить лицом в грязь перед товарищами, которые уже начинали поговаривать что-то о скупости и заносчивости.
Поручик знал, что это значит, понимал, что тем самым ему даётся косвенный намёк на отставку или перевод в армию, и самолюбие его страдало неимоверно. Молодой и гордый, Шубин не мог допустить мысли о переводе в армию…
– По бедности!.. – шевелилось в его голове неотвязная мучительная мысль. – Скажут «коли ты нищий, так чего совался в гвардию, не марал бы мундира».
Поручик велел кучеру остановиться у модного портного, где заказывала себе платье вся военная знать, и вошёл туда. Добрый час он бился с хозяином, убеждая поверить в кредит, и уверяя, что через две недели получит «со своих земель» чуть ли не сотни тысяч и наконец, уладив кое-как дело, весь красный и злой, вышел из магазина. Предстояло ещё труднейшее: достать денег.
Около гвардейских офицеров всегда трётся орава разных ростовщиков, готовых за огромные проценты ссудить несколько сотен рублей, но для Шубина и этот источник был почти совсем закрыт. Он задолжал уже всем и никому не платил как следует, да, кроме того, чуткие ростовщики пронюхали, что поручик беден, а отец его не платит долгов сына, владея незначительным имением.
Он знал это, понимал, какое унижение должен будет вынести, уговаривая иудеев ссудить ему двести-триста рублей, и всё-таки ехал гонимый фатальной необходимостью «поддержать честь гвардейского мундира».
У одного из подъездов на Большой Морской Шубин остановился и отправился к одному «благодетелю», занимавшемуся ростовщичеством негласно и не от своего имени. Тут поручику пришлось пустить в ход всё своё красноречие и всю дипломатию, и через два часа лжи и унижения он добыл драгоценные двести рублей, дав заёмное письмо на четыреста.
С облегчённым сердцем сел поручик на дрожки, чтобы сейчас же истребить добытые деньги. Подписная сумма была внесена, и через некоторое время поручика можно было видеть в модном ресторане весело кутившим среди офицерской молодёжи.
– Чёрт возьми, господа, а не устроить ли нам завтра вечером катанье и жжёнку? – сказал кто-то из офицеров.
– Отлично, господа! Прихватим дам! – подхватили другие.
Кошки скребли на душе у поручика, но noblesse oblige! Мысль о будущем он старался гнать как можно дальше.
На другой вечер окна ресторана, где шёл кутёж офицеров, гремели от восхищений и тостов, а на скрещённых шпагах пылали головы сахара, облитые ромом. Роскошная белокурая француженка, любовница одного из участников, вся раскрасневшаяся от выпитого вина, разливала пылающую жжёнку из большой серебряной чаши по стаканам…
Неприглядное «будущее» далеко-далеко исчезло из глаз Шубина под обаянием ароматного и возбуждающего настоящего…
В приятном полузабытьи он ехал домой. Уже совсем рассвело. Войдя в комнаты, он бросился на постель, но ему под руку попалось письмо отца, полученное вчера, и поручик с яростью разорвал его на мелкие клочки…
Прошло время. Друзья стали замечать: поручик Шубин стал часто задумываться и даже в приятельской компании иногда отвечал невпопад, вызывая взрывы смеха и шутки.
– Влюбился ты, что ли? – спрашивали товарищи.
– Нет, господа, он выдумывает новую машину!
– Вернее всего, что влюбился, господа! Я за ним кое-что замечаю: с недавнего времени он что-то томно посматривает на одни окна.
Шубин при этом приободрялся и старался казаться весёлым, но скоро тайная дума снова овладевала им…
– Скажи, пожалуйста, в самом деле, – обратился раз к нему его товарищ по полку – полковой адъютант Полторацкий, – с чего ты так рассеян и задумчив? В самом деле влюбился?
– Ах, Костя, – отвечал Шубин, – у меня есть важная причина задуматься… И ты бы на моём месте задумался!
– Чёрт возьми! Вот никогда бы не задумался, а обрубил бы сразу: влюблён – женись, не отдают – силой увези!
– Совсем особого рода обстоятельства! Самые необыкновенные… я уверен, что тебе и в голову не придёт догадаться.
– Да что такое? Ты меня интригуешь! Расскажи, пожалуйста!
Шубин замялся, но Полторацкий начал приставать к нему, прося посвятить его в тайны своих дум о необыкновенных обстоятельствах
– Тут, брат Костя, такая история, что волосы дыбом встанут, как услышишь! – говорил Шубин с расстановкой.
Полторацкий рассмеялся:
– Ну, братец, я чувствую уже, как моя фуражка на голове шевелится! За большого же труса ты меня считаешь!
Они подошли к квартире Шубина.
– Зайдём ко мне, я тебе всё расскажу. Только дай слово сохранить всё в тайне!
– Даю слово, – ответил Полторацкий, не зная, в шутку или серьёзно говорит товарищ.
Когда офицеры остались одни в комнате перед топящимся камином и бутылкой вина, Шубин придвинулся к Полторацкому и вполголоса произнёс.
– Слушай, Костя, что меня мучает… Я знаю о заговоре против императора!.. Дело идёт о его жизни!
Полторацкий вскочил, как ужаленный, весь побледнев:
– Шубин, – произнёс он строго, – ты или с ума сошёл, или простираешь свои глупые шутки слишком далеко.
– Клянусь тебе, это правда!
– А если правда, – вскричал Полторацкий, сжимая кулаки и подступая к Шубину, – то почему ты медлишь и не даёшь знать, кому следует или сам не препятствуешь злодейству? Ведь пока ты размышляешь да раздумываешь, злоумышленники могут привести свой замысел в исполнение!
– Успокойся, Полторацкий, успокойся. Жизни императора пока не грозит опасность, – взял за руку товарища Шубин, – сядь и выслушай спокойно, мы вместе обдумаем средства помешать тому…
– Какое тут к чёрту спокойствие! – волновался молодой адъютант. – Нужно сейчас же ехать к военному губернатору!
– Выслушай, Полторацкий, прошу тебя. Своей горячностью ты только испортишь дело. Сядь и слушай!
Полторацкий сел, тяжело дыша, и вперил глаза в Шубина:
– Ну, ну, говори!
– Заговор ещё далёк от исполнения… Я узнал о нём совершенно случайно… Как? – это другой вопрос, рассказывать долго. Но достаточно того, что я узнал о заговоре и знаю лицо, руководящее им.
– Кто это?
– Это… это… некто Григорий Иванов, находившийся прежде в свите великого князя Константина Павловича…
– Офицер?
– Офицер… И я, для того чтобы лучше проследить все нити заговора, прикинулся сочувствующим их замыслу и теперь имею возможность раскрыть его, покуда никакая опасность ещё не грозит государю.
– Отчего же ты не сделал этого раньше, отчего сразу не полетел с донесением?
– Да пойми ты, прежде я и сам ничего не знал и мог сделать ложную тревогу, а злодей тем временем избегнул бы кары!
– Ну, ну, дальше!
– Теперь злодей в наших руках! Ты дал мне слово держать это в тайне, так помоги немного, и мы поймаем его завтра же… Слушай, завтра этот Григорий Иванов назначил мне встречу в Летнем саду. Мы с тобой поедем туда вместе – и злодей не избегнет наших рук!
– Это правда, Шубин? – испытующе спросил Полторацкий, глядя на него в упор.
– Клянусь тебе честью офицера! Так решено? Завтра едем в Летний сад… ты вооружись парой пистолетов…
– Но зачем же только двое? Можно оцепить весь сад, чтобы злодеи не убежали!
– Не надо этого… там будет всего один, и, если мы будем принимать какие-нибудь чрезвычайные меры, он увидит и скроется.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85


А-П

П-Я