https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/s-konsolyu/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Справа побатальонно! Напра-во!
Шаркнули по бетону сотни кованых сапог. Колыхнулись развернутые боевые знамена.
Но того, что произошло дальше, никто в армии никогда не видел. Три головные академии, по традиции открывавшие все московские парады Советской Армии — Фрунзе, Ленина и Дзержинского, команды не выполнили. Они остались в развернутом строю, демонстрируя свое нежелание принимать участие в торжественном марше.
ЧП имело характер отнюдь не районного масштаба. Это был подлинный бунт офицерской чести против начальственного хамства.
Москаленко, подав команду: «Отставить!» вернул войска в исходное положение, вылез из машины и пешком направился к академии Фрунзе. Туда же двинулись генералы Козлов и Одинцов. О чем они говорили, догадаться нетрудно. Однако принести Жадову извинения через микрофон, с той же громкостью, с какой ему было нанесено оскорбление, у Москаленко мужества не хватило.
За четверть века, отданных армейской службе, мне ни разу не приходилось встречаться со случаями, когда бы старший начальник наказал кого-то из офицеров за хамство, рукоприкладство, оскорбление и унижение подчиненных.
Ни в одном из уставов Советской Армии, как и ныне в уставах армии Российской, никогда не было главы о воинской этике, в которой бы систематизировались все возможные случаи взаимоотношений старших и младших, а также равных в званиях и положении военных на службе и вне ее.
Между тем сегодня как никогда уставам требуются дидактические формулировки норм поведения: «Культура командира определяется культурой общения с подчиненными». «Оскорбляя подчиненных, командир в первую очередь унижает себя». «Уставное обращение начальников к подчиненным — нерушимая обязанность командиров всех степеней». «Каждый военнослужащий имеет право на судебную защиту своей гражданской чести и достоинства».
Как изжить дедовщину в отношениях между старослужащими и молодыми солдатами? Вопрос сложный, но абсолютно ясно, что без повсеместного внедрения уставных взаимоотношений и утверждения вежливости в генеральской и офицерской среде бороться с извращенными отношениями в среде сержантской и солдатской бессмысленно.
Однако сделать это непросто. До сих пор армия не привыкла, более того, не готова к откровенному, открытому разговору на болезненные для нее темы.
Когда в газете «Независимое военное обозрение» вышла моя статья «Самодурство с большими звездами» о необходимости искоренения офицерского хамства, в редакцию пришли письма «возмущенных» читателей. Одно из них, принадлежавшее перу некого генерал-майора газета опубликовала. Стараясь уверить читателей, что хамства в армии нет, автор выдвинул такой тезис: «Я был знаком с маршалом артиллерии Кулешовым. Так вот, Павел Николаевич был человеком интеллигентным, никогда никого не оскорбил, не унизил, а автор статьи пишет…»
Автор о маршале артиллерии Кулешове ничего не писал. Он рассказал о случаях хамского поведении реальных лиц и даже назвал их звания и фамилии. Я могу назвать Главного маршала артиллерии Николая Николаевича Воронова, адмирала флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова, генерала армии Павла Ивановича Батова и других военачальников, отличавшихся высокой культурой поведения и общения с подчиненными. Но это не означает, что о хамстве тех, кому высокое положение позволяет считать всех нижестоящих дураками и быдлом.

* * *
Молодой офицер представляется командиру корабля по случаю назначения на должность:
— Лейтенант Король для прохождения службы в ваше распоряжение прибыл…
Командир протягивает ему руку и говорит:
— Лейтенант, ваша карта бита. Я — капитан первого ранга Туз.
«ТЫ ЭТО У МЕНЯ ЗАПОМНИШЬ НАДОЛГО…»
С маршалом бронетанковых войск Михаилом Ефимовичем Катуковым меня свел случай. Однажды он пришел в редакцию по мою душу. Оказалось, что у кого-то из ветеранов не понравилась публикация, автором которой был я. Как нередко бывает, ветеран написал письмо маршалу, уверенный в том, что тот запросто разберется с каким-то подполковником. Катуков сам статьи не читал и потому никаких убедительных возражений по публикации выставить не мог. Мы быстро пришли к мнению, что для обиды и жалоб у ветерана реальных причин нет. Однако, после того как конфликт был разрешен, Михаил Ефимович уйти не поспешил. Я понял, что он, как это часто бывает с людьми высокопоставленными, но вдруг отставленными от активных дел, испытывает дефицит общения.
Мы хорошо поговорили, тепло расстались и с тех пор Катуков стал изредка заходить ко мне в редакцию. Благо от «Сокола», где он жил, добираться до Хорошевки, где располагалась наша редакция, совсем нетрудно, а в соседнем с моим кабинете полковник Николай Прокофьев редактировал мемуары маршала.
Однажды Катуков вспомнил историю последних дней войны, когда начиналось наступление на Берлин.
— Моя Первая гвардейская танковая армия, — говорил Михаил Ефимович, — входил в состав Первого Белорусского фронта, которым командовал маршал Жуков. Когда все уже было готово к началу наступления, ко мне поздним вечером позвонил командующий фронтом.
— Михаил Ефимович, бросок будет решающий. Твое хозяйство на направлении главного удара. Я на тебя крепко надеюсь…
Кому как, а мне было приятно слышать такое. Ответил искренне:
— Не подведем, товарищ командующий
— Да, вот еще что. У тебя с украинскими соседями слева связь отлажена?
«Украинским соседом» был Первый Украинский фронт, которым командовал маршал Конев. В полосе его наступления работала Третья гвардейская танковая армия маршала бронетанковых войск Рыбалко. Начиная наступление не договориться с ним о связи было бы непростительной беспечностью. Ответил с гордостью:
— Так точно. Связь есть по всем каналам.
— Разгранлинию слева знаешь?
(Здесь я должен сделать небольшое отступление и объяснить тем, кто этого не знает, что в боевых условиях и в обороне и наступлении для полков, дивизий, армий, фронтов вышестоящие штабы назначают полосы ответственности. Их границы — разграничительные линии — точно обозначаются на полевых картах. Это обеспечивает каждой действующей части точное знание своего места, и не позволяет боевым порядкам разных формирований смешиваться друг с другом. Разграничительные линии между фронтами на период Берлинской наступательной операции определялись в Генштабе и утверждались Сталиным. Между Вторым Белорусским фронтом маршала Рокоссовского и Первым Белорусским маршала Жукова разгранлиния на карте была обозначена с высокой точностью от Одера до Эльбы и проходила через города Ангермюнде, Гранзе и Виттенберге. А вот между Первым Белорусским и Первым Украинским маршала Конева такой четкости не имелось. Неизвестно почему, но Сталин не довел ее даже до Берлина. Таким образом, между двумя фронтами не существовало четко определенной границы и командующие должны были решать спорные вопросы между собой. Поэтому Катуков не мог ответить с требовавшейся точностью.)
— Приблизительно, товарищ командующий.
— Так вот, коли разгранлинии нет, ты свяжись с Рыбалко, а через него выйди на Конева. И скажи ему, пусть на Берлин не нацеливается. Это наша задача…
— Не поверишь, — вспоминал Катуков, — но у меня внутри все сразу закостенело. Я за годы войны хорошо изучил Жукова и Конева. Сталкивался с обоими и знал характеры обоих. И сразу представил, что будет, если я, генерал-полковник, командующий танковой армией скажу маршалу, командующему фронтом, чтобы он не целился на Берлин. Поэтому набрался духа и ответил Жукову:
— Товарищ командующий, передать такое Коневу я не смогу. Лучше вам это сделать самому.
— Так, генерал!
(Хорошо представляю как сразу раскалилась телефонная трубка. Великий полководец, еще не ставший президентским орденом новой России и не обретший статуса святого Георгия Победоносца, того, что ему придал советский писатель-иконописец, длинно и грязно выругался.)
— Он по мне будто траком прошелся, — сказал Катуков горестно.
(Я прекрасно понимал, насколько трудно было слышать незаслуженную брань генералу, который сам не ругался, и который, по его словам, за всю войну ни разу не выпил водки).
Потом Жуков помолчал и ледяным тоном окончил:
— Учти, генерал, ты у меня этот разговор запомнишь надолго.
— И я помнил, — сказал Катуков. — Четырнадцать лет мне выходил боком тот разговор. В присвоении маршальского звания меня регулярно обходили… Словно Катукова не существовало. — Он помолчал и вдруг счел нужным пояснить. — Ты пойми, не будь того разговора, я бы в душе переживал, но никогда бы не стал жаловаться. А тут ведь понимал — мне мстят. Мне, которого в том конфликте могли запросто раздавить те, между кем я попал — и Жуков и Конев. Угнетало и то, что я чувствовал — министр помнит тот разговор и делает все, чтобы я о нем не забывал.
— Все-таки может вам казалось, что Жуков столько лет носил камень за пазухой?
— Не буду спорить, но звание маршала бронетанковых войск мне присвоили после освобождения Жукова от должности министра. Допустим, это было бы присвоение к десятилетию победы. Тут можно говорить — подарок к празднику. Но в пятьдесят пятом году Жуков все еще обладал властью. А я маршалом стал в пятьдесят девятом…
— Как вы думаете, Михаил Ефимович, — спросил я, — почему Сталин не обозначил разгранлинию между Жуковым и Коневым?
— А ты как думаешь?
— Мне судить трудно. Во всяком случае, есть мнение историков, что Сталин не знал, кому отдать право взять Берлин.
Катуков засмеялся.
— Сталин и не знал?! Чушь собачья! Он сознательно делал ставку на двоих. Ему не нужен был один маршал, о котором можно было бы сказать: «Он взял Берлин». Это первое. Второе, он умышленно вбил клин между двумя полководцами. Как ты думаешь, почему именно Конев выступил на пленуме ЦК, когда с треском снимали Жукова?
Темное дело история. Убедительно возразить Михаилу Ефимовичу я не мог.
ОТНОШЕНИЯ ПО ВЕРТИКАЛИ
Мой сослуживец, прекрасный военный журналист полковник Николай Николаевич Прокофьев однажды долго и очень доверительно беседовал с Маршалом Советского Союза Василием Даниловичем Соколовским. По ходу разговора Прокофьев спросил:
— Как вы оцениваете качества Жукова?
— С какой стороны? — спросил маршал. — С военной или человеческой?
— Разве есть разница?
Маршал словно не услыхал вопроса и повторил свой:
— Так с какой стороны?
— Давайте начнем с человеческой.
Соколовский подумал, но поскольку беседа с самого начала сложилась предельно откровенной, менять тона не стал.
— Кто-то меня не поймет, может осудит, но у Жукова человеческих качеств не было. О военных могу рассказать сколько угодно.
Журналист сразу записался в круг не понимающих.
— От вас, Василий Данилович, слышать такое довольно странно. Вы с Жуковым работали теснее других. Были начальником штаба Первого Украинского фронта в сорок четвертом году. Затем начальником штаба Первого Белорусского фронта в апреле сорок пятого при подготовке Берлинской операции. Потом стали заместителем Жукова…
— Тогда почему странно? Странным было бы слышать такое от человека, который Жукова не знал так, как я.
— Хорошо, я кое-чего все же не понял. Что означает ваше утверждение, что «человеческих качеств» у Жукова не было?
— А то и значит. Он не был способен на дружбу, на сочувствие, на сопереживание. Он с людьми выстраивал только по вертикали.
— Как это понять?
— Вертикаль — это линия подчиненности. Наверху был Сталин, которому Жуков подчинялся строго и безусловно. Все, кто стояли ниже Жукова, должны были подчиняться ему. Жуков органически не переносил равенства и не терпел тех, кто оказывался на одном с ним уровне. Даже к людям, очень близким к Сталину, он относился свысока, подчеркивая, что в военном деле они ничего не смыслят и лезть в него им незачем. Ты не представляешь, как он, став начальником Генштаба, переживал, что при въезде в Кремль от него требовали предъявления пропуска. Правом беспрепятственного проезда внутрь Кремля пользовались только Сталин и люди его ближайшего окружения. Их узнавали по номерам машин, о их приближении к воротам Спасской или Боровицкой башен охране сообщали заранее. Никто, кроме Сталина, не мог изменить список тех, кому разрешался свободный проезд за кремлевские стены. Жуков выходил из себя, срывая гнев на охране. «Вы же видите, кто едет. Когда научитесь узнавать?» Он привык к тому, что в здание наркомата обороны его пропускали беспрепятственно и хотел, чтобы также было в Кремле. Но от него требовали не просто показать пропуск, а передать его охраннику в руки для проверки. Тот читал все записи, сличал лицо с фотографией, изучал реквизиты пропуска. Был случай, когда Жукова задержали. За ночь в пропуска всех, кто был допущен в Кремль, поставили какую-то дополнительную звездочку. Жукова не предупредили. Я понимал, что это был один из методов, которым Сталин нас всех дрессировал, и относился к подобным штучкам спокойно. Жуков их переносить не мог. Его такое отношение бесило. Зато как он торжествовал, когда его машине предоставили право беспрепятственного въезда в запретную зону.
— Я их заставил признать меня!
— Но это говорит лишь о гипертрофированном честолюбии.
— Нет, Жуков был искренне убежден, что ему позволено решать судьбы людей и любая несправедливость всегда будет списана. «Не выполнишь — расстреляю!» — сколько раз я слышал от него эту фразу. Хотя, если честно, в мой адрес он ее ни разу не произнес. И потом, оскорбить, ткнуть в дерьмо офицера или генерала было для него лучшим средством отвести душу. Иногда, беседуя с кем-то из крупных военных, он вдруг говорил: «Генерал, как стоишь?!» Оказывалось, что генерал позволил себе вольность и перестал тянуться перед маршалом как новобранец перед фельдфебелем. И тут же получал замечание. Ежедневное общение с Жуковым влекло за собой постоянные стрессы, сердечные приступы, экзему. Ему нравилось, когда его боялись. Любую попытку подчиненного сохранить достоинство в разговоре с ним о считал личным вызовом…
ЗЛОСЧАСТНАЯ ПЛАЩ-НАКИДКА
Белорусский военный округ.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41


А-П

П-Я