https://wodolei.ru/catalog/mebel/ 

 

Камилл поставил чемоданчик на остановке. Коренной пражанин, а провел последние месяцы в лесной глуши — и вот изволь чуть ли не заново привыкать к толпе на тротуарах, к автомобилям, нетерпеливо толпящимся перед светофорами, к тяжелому воздуху, насыщенному выхлопными газами, к задымленным вокзалам и еще бог весть к каким запахам и смрадам...
Сквозь уличный шум различил легонькое постукивание: приблизился слепой, задел белой палочкой за чемоданчик, постоял в нерешительности, вдруг повернулся и, не успел Камилл рта раскрыть, удалился, откуда пришел. Растерянный Камилл хотел было догнать его, но тут подъехал трамвай— пришлось садиться.
Странный незначительный эпизод завершился, Камилл больше не думал о нем. Возвращение к гражданской жизни: все тебе ново, все удивляет и немножко трогает. Громыханье старого разболтанного прицепа (а навстречу прокатил новенький элегантный четырехосный вагон); кондуктор не в форме (видно, доброволец из студентов); мальчонка вырвался из рук молодой мамаши, протолкался сквозь толпу пассажиров, чтоб поскорей стать коленками на освободившееся место. Как там Якоубек, узнает ли папу, если я уже не в военном? Дети забывают так быстро — когда Камилл в последний раз после трехмесячного отсутствия приезжал на пару дней в отпуск и по старой привычке поднял сынишку высоко над головой, тот принял отчужденный вид и приготовился зареветь; только новый заводной автомобильчик его успокоил.
Поменяв хаки на гражданскую одежду, вроде бы отчасти меняешь и душу, как-то взрослеешь, становишься более самокритичным, смотришь на жизнь рассудительнее, как бы с некоей высоты. Два года в пограничном гарнизоне, последние месяцы и вовсе на уединенной заставе глубоко в лесу, — хватило времени разобраться в себе самом, пересмотреть свои удачи и неудачи (последних было куда больше) и принять решение — после не слишком успешных семи послевоенных лет начать жить заново и по-другому. Для этого есть все предпосылки: снова в университет, а диплом доктора философии — Камилл не сомневается, что добьется его, — даст куда больше уверенности в себе, хотя, в общем-то, диплом ему ни к чему (есть много хороших писателей и без дипломов). Экзамены, сданные за пять первых семестров, конечно, зачтут, и теперь, когда его «кадровый профиль» в порядке (господи, сумею ли я когда-нибудь отблагодарить за это Роберта Давида?!), перед ним откроется путь в литературу... Надо только деликатно и тактично уговорить Павлу потерпеть еще два годика, пока он будет доучиваться; а он готов заниматься до упаду (взял за правило: каждый экзамен сдавать с первого захода!) и одновременно писать — писать днем и ночью, лишь бы избавить семью от унизительной необходимости жить на его стипендию да на тощий заработок швеи-надомницы...
Камилл поднялся по лестнице, в одной руке чемоданчик, розы в другой. Только никаких сентиментальностей, я — сержант запаса, меткостью стрельбы заслужил право на дополнительный час личного времени после отбоя, а во время зимних учений неделю ночевал в палатке на морозе — и даже насморка не схватил!
Сверху спускалась соседка, едва знакомая; заметила розы, как-то смущенно ответила на приветствие. С нижнего пролета нерешительно оглянулась на Камилла — видно, не прочь поболтать немножко встречи ради, да поняла, конечно: человек возвращается домой после двух лет солдатчины, нельзя отдалять тот миг, когда он наконец-то обнимет своих... Камилл вынул ключи — нет, пускай лучше ему сами откроют, Якоубеку четыре годика, поди, уже достает до дверной ручки, а если откроет Павла — обнимутся на пороге, это будет как-то торжественнее... Как ни сдерживал себя Камилл, сердце свое ощущал где-то в горле. Опустил на пол чемоданчик, позвонил.
Тишина. Только радостное буханье в груди переместилось куда-то к вискам. Ни шороха. Позвонил еще. Оглохшая тишина разбудила какое-то еще неясное разочарование. Погулять вышли? В кукольный театр? В гости к подруге Павлы? (Впрочем, с чего бы им его ждать— приехал-то днем раньше...) Отпер своим ключом. Чемоданчик оставил в прихожей, заглянул в кухню. Образцовый порядок. Отворил дверь в комнату — все аккуратно убрано, на полу не разбросаны игрушки, которые вечно попадались под ноги (раньше, до ухода в армию, эти разбросанные в тесной квартире игрушки часто действовали ему на нервы, и без того издерганные). От двери разглядел конверт на своем письменном столе. И в этот миг, неизвестно почему, послышалось ему постукивание палочки слепого, торопливо удаляющийся звук, как полчаса назад. Машинально — пять шагов к столу. «Камиллу». Шаги слепца слились с удесятеренным стуком сердца.
«Камилл,
Нелегко мне было решиться на это, но я пришла к выводу, что дальнейшая наша совместная жизнь не имеет смысла и никому из нас счастья не принесет. Не пытайся миня уговаревать и не сердись, но мы с Якоубеком уходим от тебя. Для развода тебе понадобится мой адрес: временно я поселюсь у пражской тетки, пока что-нибудь не подыщу.
Павла».
Лист бумаги расплылся белым пятном, сладковатое замирание под желудком не проходит. Камилл вдруг осознал, что сидит на стуле— как же не помнит, когда сел? Первая реакция человеческой психики на сильное потрясение непредсказуема... «Не пытайся миня уговаревать...» Правописание не было сильной стороной Павлы, вечно она путала «е» и «и». Только теперь смысл этих строк вернулся к нему в полном своем значении — крутая гибельная волна, способная в одну минуту смыть с земной поверхности все, в том числе новенькое, прочное здание планов и надежд...
Так вот оно как. Нет, это не минутный каприз Павлы, не следствие внезапной депрессии, дурного настроения. Настолько-то он ее знает, чтобы понять: записочка появилась после хладнокровного обдумывания, и Павлу не проймешь уговорами, настояниями, просьбами, заклинаниями подумать прежде всего о ребенке...
Так вот оно как. Не придется ему больше раздражаться, спотыкаясь о разбросанные игрушки. Якоубек... Забирать его к себе раз в две недели, чтобы провести с сыном воскресный день? Или раз в месяц? А Павла — нашла кого-нибудь за эти два года разлуки? Кого-нибудь более перспективного? Считала осуществление моих планов делом слишком отдаленным, не хотела ждать еще два-три года, когда я, уже тридцатидвухлетним, закончу наконец образование? Или попросту жарко влюбилась, не думая о том, сможет ли новый партнер предоставить ей желанное благополучие?
Камилл все сидит на стуле, перед ним на столе, рядом с нераспакованным букетом роз, листок бумаги, несколько строчек, и этот листок — рычаг стрелки, переведшей его на совершенно новый, неожиданный жизненный путь. Непостижимый оборот: я — опять свободен, холост... И тут Камилл поймал себя на поразившем его ощущении: после мгновенного шока его постепенно заливает чувство облегчения... Да ведь и последний-то раз, три месяца назад, ласки Павлы носили привкус просто повинности, она пассивно отдавалась ему, без искорки прежнего участия. Конечно, это не самое важное для семейной жизни, но мы, пожалуй, и впрямь не были бы счастливы... И тут всплыло перед ним лицо Ивонны в обрамлении пышных золотых волос. Где-то она теперь, достигла ли своей мечты, своей голливудской Мекки, сделалась ли хоть маленькой Ритой Хейуорт?
Камилл бесцельно бродил по чисто прибранной, теперь оглохшей квартире, механически, бездумно открывал шкафы, ящики — как грустные реликвии, оставшиеся после умерших. Павла умерла, но Якоубек... В шкафчике, где он держал свои игрушки, забытый медвежонок, детский рисунок: человечек в зеленом, с длинными рядами пуговиц — попытка трехлетнего ребенка изобразить папу-солдата... Каким, в сущности, было мое отношение к этому малышу с его явной способностью к рисованию — родительские таланты передаются порой сдвинутыми в другую область,— и, может быть, суть моего несчастья куда больше в утрате сына, чем жены? Немножко сжалось горло при виде единственного платья Павлы, оставшегося висеть в ее пустой половине гардероба: желто-голубое полосатое платье с широким воланом по подолу, оно было на ней в тот день, когда Павла, стараясь не привлекать к себе внимания, бродила вокруг нашей кондитерской. Что это — злобный символ, или просто платье вышло из моды, и его не стоило брать с собой?
Что теперь делать? Одиночество было бы сейчас невыносимо. Разделенное бремя вполовину легче. К кому из друзей кинуться? К самому мудрому — к Роберту Давиду?
2Я7
Он здорово помог мне, но сейчас его моральные максимы будут бесполезны. Не хочется как-то искать успокоения у него первого. Пирк, поди, где-нибудь в дороге на линии, а Руженка... Камилл втайне подозревал, что его визит внушит ей напрасные надежды. О Гейнице и думать нечего {как он был бы доволен, хотя оба мы теперь в равном положении!..). Мариан и Мишь! В конце концов, мы с Мариа-ном были ближе всех, а удел Миши — быть вечной отдушиной.
Камилл позвонил им из первого же автомата — безответные гудки сразу обескуражили его. Но не может он оставаться наедине с этой запиской, она прожжет ему карман! Быть может, кто-то из них вернется домой, пока он доедет туда через полгорода...
Шаги за дверью прозвучали как сигнал спасения.
— Камилл! Добро пожаловать с передовых позиций!—-Мишь обняла его, поцеловала. — Ого, как ты возмужал! А загорел-то! Глядишь, и пуговицы пришивать научился, и в штыковые атаки ходить!
На Миши была черная юбка, в вырезе нарядной блузки болталось странное ожерелье: крошечные розовые ручки старых кукол, разной величины, нанизанные на толстый шнур. Тоже мне идея! — подумалось Камиллу. Что-то скажет на такое сюрреалистическое украшение эстет Мариан?
— С какого торжества ты вернулась? Я звонил полчаса назад, никто не брал трубку.
— Да так, выходила из дому, — уклончиво ответила Мишь и отвела глаза.
Камилл протянул ей розы.
— Господи, с чего это ты?
— Первоначально букет предназначался не тебе, прости. — И Камилл подал ей ту записку.
Мишь прочитала, опустила руки на колени.
— Да, это шок, Камилл, — сказала с непритворным испугом. — Ничего не понимаю. Может, пойму, только сначала надо немножко собраться с мыслями.
Она принялась бесцельно расхаживать по комнате — совсем как Камилл в первые минуты; кукольные ручки, целлулоидные, фарфоровые, с отбитыми пальчиками, рас-качивались на шнуре. Мишь налила воды в вазу, но забыла поставить букет.
— Что ж... Прими мое соболезнование — и одновременно поздравление! — Она остановилась наконец перед Камиллом и даже пожала ему руку. — Я все обдумала: вы и щрямь не подходите друг другу...
Она рассеянно взглянула на часы,
— Ты кого-то ждешь?
— Нет.
— А твой парадный вид? Звонок телефона. Мишь дернулась было, но не двинулась с места. Звонки продолжались.
— Что ж не берешь?..
— Не хочется.
Звонки раздражали. Наконец звонивший сдался. В чем дело? Неужели Мишь, эта серьезная, верная Мишь, пустилась в какие-то авантюры?
— Все-таки я не вовремя, правда? Но мне так нужно поделиться с кем-нибудь близким тем сюрпризом, который ждал меня дома! Ну, я пошел...
— Не уходи, Камилл; я никого не жду. Это меня ждут.
— Кто, если не секрет? Может, у тебя свидание сразу с двумя?
Мишь смущенно посмотрела ему в лицо.
— Да нет, их даже больше: ассистент Перница, доктор Крижан, их супруги, видимо, еще и Мерварт, Пирк, Руженка, Роберт Давид — и Мариан. В отдельном зале «Алькрона».
— Ничего не понимаю. Что же там?
— Банкет. Перница, Крижан и Мариан получили Государственную премию — неужели не читал?
— Последнее время я служил в дебрях Шумавы, среди волков, газеты раз в неделю, да и то не всегда, так что эта сенсация от меня ускользнула. Но ведь это чудесная новость, в отличие от моей!
— За лекарство от лейкемии. Лейкемический цитоста-тик, короче — цитоксин. — Мишь встала, нервным движением поправила розу, перевесившуюся через край вазы.
— Ну, поздравляю, Мишь! Но почему же ты не идешь?
— Ах, да иду...
Она помолчала. Отошла к окну, хотя ничего определенного там видеть не могла.
— Между вами кошка пробежала?
— Нет, Камилл. Давай-ка подумаем лучше о тебе.
— Чепуха, ты должна идти в «Алькрон». Это что, Мариан звонил?
— Возможно. Наверное.
А ведь, когда я звонил час назад, тоже никто не отзывался. Видно, и тогда Мишь подумала, что это Мариан. Вот в чем дело. Сидит тут праздно, непривычно нарядная, даже ногти накрасила, такого с ней не бывало. Между прочим, ей это идет... Камилл поднялся:
— Пошел я, Мишь. И тебе пора, хотя я так ничего и не понял. Нельзя же в такой торжественный день оставлять Мариана одного!
— А пойдешь со мной? — вместо ответа спросила Мишь.
— Неудобно — меня ведь не приглашали.
— Мариан не мог знать, что ты приедешь сегодня. Не то ты был бы первый приглашенный, не сомневайся!
— Но... От меня еще так и несет солдатчиной.,. Не успел даже в ванну залезть...
— Так вот, знай: без тебя я никуда не пойду.
И она начала отстегивать свое странное ожерелье.
Камилл удержал ее за руку. В конце концов, почему бы и не пойти? Может, там и узнаю причину непостижимого поведения Миши. И вообще, я свободный человек, сам себе голова, никто меня дома не ждет... Вдруг Камилл поймал себя на том, что эта самая вновь обретенная свобода куда меньше его радует, чем показалось сгоряча, когда прошел шок от прощальной записочки Павлы.
— Ладно, пошли.
— Прекрасно, но сначала скажи, как ты себе представляешь свою дальнейшую жизнь? Слушай, отнесись к этому по-спортивному: вы ведь действительно были не очень подходящей парой, с самого начала... Мне сейчас припомнился один эпизодик на вашей свадьбе. Когда кончилась заказанная музыка, неожиданно — то есть неожиданно для вас двоих, мы-то знали, — заиграла скрипка, не запрограммированная в официальном сценарии. Но вы скоро догадались, что это вас приветствует Пирк. Когда вы выходили, вас остановил на минутку фотограф, чтобы снять на фоне гостей, и тут я услышала, как Павла тихонько спросила: «Что это была за музыка?» — «Да ведь это «Песнь любви» Сука», — удивленно ответил ты, ведь такая общеизвестная вещь... «Красивая мелодия», — проговорила Павла, а ты едва заметно вздохнул... Скажешь, мелочь; но, может, в этом и было начало, первый признак неравенства между вами, одна из неблагоприятных предпосылок для удачного партнерства в будущем...
Нет, от таких вещей наш брак не рухнул бы. Вообще, утешения Миши, хоть и с добрыми намерениями, часто бывают невпопад; но сейчас дело в другом: Мишь словно ищет повод любой ценой явиться в «Алькрон» как можно позже, даже с расчетом никого там уже не застать...
Такой торжественный день в жизни мужа, а Мишь так мешкает? — думал Крчма. Когда все девять приглашенны ., включая почетного гостя Мерварта (не говоря уж о моей малости), сумели явиться точно в назначенный час?
Мариан уже в который раз поглядывал на часы; наконец, извинившись, вышел.
В зал вплыл поднос, уставленный бокалами с аперитивом. По жесту Пирка официант поставил одно мартини перед пустым стулом рядом с местом Мариана.
— Жаль, нет с нами Камилла, — сказала Крчме Руженка. — Он бы порадовался за Мариана.
Типичный образ мышления Руженки: то, что здесь нет Миши, которая должна была быть непременно, ее не беспокоит. (Зато это беспокоит меня.)
Вернулся Мариан, обменялся с Крчмой недоумевающим взглядом, пожал плечами.
— Никто не берет трубку, — тихо сказал ему встревоженным тоном.
Однако бокалы полны, оттягивать далее нельзя. Пора что-то делать, мальчик! Мариан, переглянувшись с коллегами, Крижаном и Перницей, встал, поднял свой бокал. Поблагодарил присутствующих за то, что приняли приглашение на это маленькое приватное торжество.
— Особо и прежде всего, — заговорил Мариан, — мне хочется от своего имени и от имени моих коллег, которые, несомненно, меня поддержат, — тут он повернулся к своим соавторам, — горячо поблагодарить директора института, профессора Мерварта за мудрое и ненавязчивое руководство нашей долголетней работой. Он — главный виновник того, что мы сегодня вот так, в дружеском кругу, поднимаем бокалы за нашу награду. С запозданием — и, в общем-то, уже бесплодно — мы сожалеем, —тут Мариан скупым жестом вынудил своих коллег опять согласно кивнуть, — сожалеем, что допустили такое положение, когда товарищ профессор не разделил с нами официального признания...
А что вам мешало, почтенные лауреаты, подумать о Мер-варте, пока было время — ведь времени-то было предостаточно! — поерзал Крчма на своем стуле, но в этот миг слух его уловил и собственное имя.
— ...позвольте мне от себя лично выразить благодарность и пану профессору Крчме, который для меня и для моих однокашников уж навсегда останется Робертом Давидом. Его заслуги, естественно, не в области наших специальных трудов; они — в другом. Одним из опасных недугов научной мысли является тенденция видеть то, что желательно увидеть. В моем случае огромная заслуга профессора Крчмы в том, что он вот уже чуть ли не два десятилетия стремится выпестовать в моей душе принципы, совершенно необходимые для научного работника: твердость характера и умение уважать истину, даже если это расходится с твоими интересами...
Ах, этот целеустремленный узкий подбородок Мариана, эта поднятая левая бровь, подрагивающая скрытой энергией—пускай в данный момент энергия расходуется всего лишь на мимолетную взволнованность... И, словно чертик из табакерки, выскочила мысль: а действительно ли я выпестовал эти принципы в твоей душе? Откуда вдруг царапинка сомнения, нет ведь никакого конкретного повода?..
— Хочу я сказать спасибо и моей жене — хотя ее пока нет здесь, — которая так терпеливо сносила то, что из-за моей занятости научной работой я не уделял ей должного внимания... И всем моим друзьям, «болевшим» за меня...
— Я, конечно, возражаю против того, что будто бы имею какие-то заслуги в работе коллег, — заговорил Мерварт, когда Мариан кончил. — Я только исполнил долг руководителя института. Все лавры принадлежат вам. Отблеск вашей награды падает на весь институт, но я желал бы поблагодарить вас прежде всего за то, что вы пускай ненамного, но все же расширили область науки, самой значительной по своей гуманности: науки, помогающей больным.
Мерварт сел, хрупкий, сгорбленный, под реденькими седыми волосами его просвечивала кожа, покрытая на темени пятнами, — словно как-то уменьшился в объеме этот слушатель нашего пиликанья по четвергам... Видно, потому, что никогда не поднимал стокилограммовой штанги, не лазал с альпенштоком по Татрам, а скорее всего, и на лыжах-то не ходил... И Крчма взъерошил свои горделиво распушенные усы.
— Позвольте мне поделиться с вами еще одним личным наблюдением, — продолжал меж тем Мерварт, уже сидя.— За мою долгую научную практику я не раз становился свидетелем того, что людям легче пережить неудачи, чем успех. Неудача способна при известных обстоятельствах даже воспитать человека, выявить его лучшие свойства; но слава—за исключением людей действительно крупного формата — подкупает почти всех. Отмеченные славой иной раз незаметно для самих себя со временем превращаются в этакие высокомерные символы авторитетности — и к старости нередко становятся всего лишь окаменелыми монументами давних своих деяний. Мне вспоминаются слова Эйнштейна, сказанные им, когда он работал в Праге; я, тогда студент-медик, попал однажды на его публичную лекцию. Эйнштейн сказал: «Из всех, кого я знал, только у мадам Кюри не проявилось никаких неприятных последствий успеха...» Поэтому и хочу я пожелать вам троим не только чтобы ваш путь в науке был похож на путь мадам Кюри, но еще — чтобы вы сумели сохранить и ее поразительную скромность.
Официант стал разносить закуску, жены Крижана и Перницы, польщенные торжественной обстановкой, потягивали аперитив, Пирк уже опорожнил свой бокал. Похоже, опять ему пиджак тесен стал — неужели парень еще растет?!
— Извините мое тщеславие, которое возрастает с возрастом, — скаламбурил, поднимаясь, Крчма, — но я просто горжусь тем, что бывший мой ученик стал — к тридцати годам! — кажется, самым молодым лауреатом в республике. Пью за дальнейшие успехи его и обоих его коллег!
Так, кажется, я поставил точку на официальной части— все-таки задуманы-то были дружеские посиделки, а не «вставалки».
— Что касается моего недостаточно зрелого, с вашей точки зрения, возраста, — как бы между прочим заметил Мариан, — то в науке это далеко не исключение. Могу привести пример, пускай совсем из другой области: Эварист Галуа в шестнадцать лет, то есть еще гимназистом, разработал теорию алгебраических уравнений, которую обсуждала Парижская Академия. А свой классический труд, прославивший его как одного из величайших гениев математики всех времен, он опубликовал в девятнадцать лет. Так что куда мне до него!
Крчма выпил совиньона. Премию-то получили вы трое, так что последняя твоя фраза малость неуместна, приятель! Но можно ли требовать от молодого человека, чтобы он, опьяненный успехом, владел собою не хуже старого опытного скептика?
— Пример ваш не очень удачен, — заговорил Мерварт своим тонким тихим голосом. — Такая преждевременная зрелость наблюдается почти исключительно среди математиков. Иной раз, правда, среди музыкантов и живописцев. Но вряд ли ее можно ожидать в тех областях, которые, помимо таланта, требуют эрудиции и известного опыта — а именно такова область медидины.
— Согласен с вами, профессор, — отозвался Мариан.— Физиолог Рише тоже утверждает, что чаще всего великий математик создает что-либо значительное до своих двадцати пяти лет, а биолог — до тридцати пяти. Однако начало величайшей интеллектуальной производительности в экспериментальной медицине он относит к возрасту вокруг двадцати пяти...
— Так что нам уже никогда не перепрыгнуть барьера в целых восемь лет, на какие мы старше Мариана, так?— хлопнул Крижан Перницу по спине.— Впрочем, прости, тебя от него отделяют, к твоему несчастью, всего шесть лет...
Крижан проговорил это с улыбкой, тем не менее после его слов ненадолго воцарилось неловкое молчание. Эту паузу попытался заполнить Крчма:
— По-моему, Мариан — ходячая энциклопедия по истории науки, причем не только в области медицины.
— А еще он страстный приверженец усовершенствования рабочих методов и, я бы сказал, механизации исследовательских работ, — засмеялся Мерварт. — Так сказать, тип ученого, отдавшего предпочтение приборам. Но я не хочу его обидеть: без его дотошной инициативы наш институт в послевоенных условиях добился бы электронного микроскопа, пожалуй, на пару годиков позже.
— Это обвинение принимаю, — сказал Мариан. — Только, справедливости ради, хочу подчеркнуть, что раздобыть первый спектрофотометр для нашей лаборатории, разворованной за время войны, великодушно помог из собственного кармана мой друг Камилл Герольд, в настоящее время защитник родины.
Взгляд Крчмы то и дело перебегал к противоположной стороне стола: пустое место Миши постепенно становилось как бы загадочным восклицательным знаком. Куда запропастилась эта девчонка? И еще в компании Мариана не хватает Камилла, этого рыцаря Печального Образа...
— ...К вопросу о молодости в науке, — расслышал он голос Мерварта. — Я действительно опасаюсь, что люди науки стареют быстрее прочих. С сожалением я давно проверил эту печальную истину на себе самом: как только человек перешагнул пятый десяток, изобретательность его резко снижается, у него почти не возникает новых идей, он только повторяет прежние...
— Отнесем эту неправдоподобную самокритику за счет вашей всем известной и совершенно излишней скромности, пан профессор, — поднял свой бокал Крижан. —
Такого рода скромность скоро станет в нашем волчьем уче-1 ном мире непонятным анахронизмом...
— Да, не очень-то запал в нас урок вашей скромности, и в этом нам еще потакают газетчики, — подхватил Перница, вытаскивая из портфеля последний номер иллюстрированного журнала; раскрыл его на той странице, где напечатана статья о лауреатах Государственной премии, которой удостоены трое молодых ученых Научно-исследовательского института гематологии.
— Дай-ка, — Крижан взял у Перницы журнал. Видно было, он сам еще не читал этого номера.
Пробежав глазами статью, Крижан несколько озадаченно погладил себя по начинающейся лысинке. Журнал пустили по рукам, так он дошел до Крчмы. В текст врезаны несколько снимков: Мариан, рассматривающий на свет пробирку, все трое в белых халатах за журнальным столиком, Перница смотрит в микроскоп, над ним склоняется Мариан.
— Обидели тебя на этом фото, — сказала Руженка Ма-риану. — Профиль у тебя как у Аполлона, а здесь твой нос кривой...
— Зато с каким пылом смотрит он на пробирку! Того и гляди, пригласят на главную роль в фильме «Свет его очей», — брякнул Пирк.
— А что поделаешь с фотографом! — Мариан занялся тортом. — Он тогда не меньше двадцати кадров нащелкал, и из всех уважаемая редакция выбрала эти.
Перница и Крижан по-прежнему хранили серьезность. Крижан только теперь как следует вгляделся в текст под снимками.
— «Навара, Крижан, Перница», — вслух прочитал он. Перница сухо кашлянул.
— Правильно. При равных заслугах фамилии ставят по алфавиту.
Крижан удивленно посмотрел на него — понял.
— Может быть, редактор нетвердо знает алфавит.
1 2 3 4 5 6 7 8
 Виски Highland Park 18 лет в магазине Декантер 
загрузка...


А-П

П-Я