https://wodolei.ru/catalog/basseini/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


IV
Семья Саури занимала часть старинного особняка колониальной постройки, который героически пережил одиннадцать осад города Пуэблы за первые шестьдесят лет XIX века, а также раздел трех его внутренних двориков между тремя отдельными домами. Это было единственное наследство Хосефы Вейтиа и, по тем временам, предмет ее гордости. У особняка была богатая история, но Хосефа знала только последнюю главу. Дон Мигель Вейтиа, брат ее отца, любитель корриды и петушиных боев, владелец книжного магазинчика на улице Итурбиде, однажды жарким апрельским вечером рискнул и поставил на пестрого петуха. Его товарищ по пирушкам и домино, испанец без капли аристократической крови и самый крупный коммерсант в городе в том тысяча восемьсот восемьдесят первом году, упорно подвергал сомнению бойцовские качества этого петуха.
– Эта птица слишком похожа на индейца, – сказал испанец, откусив кончик сигары.
– Поэтому он храбрее других, – ответил ему Вейтиа, который каждый вечер играл в кости с коммерсантом и вел с ним нескончаемый спор, выясняя, какая кровь горячее – индейская или испанская.
– Ты бы поставил на него весь свой магазин с книгами в придачу? – спросил испанец.
– А ты чем ответишь? – задал вопрос дядя Хосефы.
– Своей частью дома Ла Эстрелья, – ответил испанец и достал из сумки нотариальное свидетельство на дом.
Мигель Вейтиа извинился перед испанцем, что не носит с собой бумаги на книжный магазин. Тем не менее они ударили по рукам. Судьба распорядилась так, что индейский петух продержался на четыре секунды дольше, чем рыжий, а испанец был уже пьян в стельку. Никто никогда не выполнял так строго условия пари. Как ни старался дон Мигель отказаться от купчей на дом Ла Эстрелья, его упрямый друг снова и снова совал ее ему в сумку. И Вейтиа в конце концов сдался, решив, что на следующее утро вернет ее астурийцу, когда тот протрезвеет и станет опять сдержанным и благоразумным человеком. К сожалению, для этого честного спорщика следующее утро так и не наступило. Еще до рассвета он ввязался в драку с гораздо более пьяным, чем он, и лучше вооруженным противником.
– Скажите Вейтиа, чтобы он забирал себе дом, – были его последние слова.
Пока Мигель Вейтиа оплакивал своего шумного товарища, он успел забыть о бумагах, засунутых в ящик стола. Но когда его племянница Хосефа влюбилась во вновь прибывшего Диего Саури, этот уважаемый коллекционер маленьких барабанов и эксперт по старинным книгам не нашел лучших хозяев для дома Ла Эстрелья, чем эти юноша и девушка, сгорающие на том костре, угли которого еще тлели в его седеющей памяти. Благодаря этому подарку супружеская чета, составленная Хосефой Вейтиа и бедным аптекарем Диего Саури, начала свое плавание в океане семейной жизни без серьезных экономических проблем. Они еще точно не знали, на что будут жить, но хотя бы знали где.
Род Вейтиа происходил от господина Вейтиа, приехавшего из Испании в 1531 году, чтобы участвовать в строительстве города. И начиная с того первого Вейтиа, осмелившегося пересечь океан, все, кто унаследовал его фамилию, за исключением дядюшки Мигеля, вместе с ней унаследовали и его уверенность, что Пуэбла – это лучшее место на земле, где может жить и умереть человек. Поэтому никто из них не собирался никуда уезжать и никому за триста пятьдесят два года не пришло в голову отправиться в свадебное путешествие настолько далеко, чтобы можно было потерять из вида вулканы. Зная это, Хосефа хранила в тайне их с Диего планы до той поры, когда Святая Церковь наложит на нее обязательство слушаться только своего мужа. Они не смогли найти места поблизости, куда бы уехать в день свадьбы, и поэтому провели первую неделю в полупустом, залитом солнцем доме Ла Эстрелья.
Весь город знал, что восемь дней супруги Саури-Вейтиа вообще не вставали с постели и что Хосефа даже не открыла дверь своей матери, когда эта женщина, образец деликатности, осмелилась прийти на четвертый день, чтобы узнать, живы ли они. Новобрачная вышла на балкон с растрепанными волосами, одетая в белую рубашку, которая была на ее муже в день свадьбы, и во всеуслышанье объявила, что спуститься не может.
После этой сцены никого уже не взволновало известие, что они решили на несколько месяцев отправиться в свадебное путешествие по стране для сбора лекарственных трав. Вся семья была только благодарна, что эта пара чудаков даст им вздохнуть спокойно и привыкнуть к мысли, что нужно их воспринимать такими, какие они есть.
Когда Диего и Хосефа вернулись нагруженные сундуками, над которыми они тряслись, как над сокровищами английской короны, после того, как обошли все горы и долины в радиусе пятисот километров, вся родня встретила их словно самых любимых и долгожданных блудных детей с библейских времен.
Успокоенные таким приемом, Хосефа и Диего поселились в доме Ла Эстрелья и тратили все свое свободное время и деньги, год за годом, на то, чтобы сделать из него настоящую жемчужину, какой он был раньше.
На первом этаже дома Диего Саури оборудовал аптеку, где сверкал фарфор аптекарской посуды и пахло деревом. Вся мебель, от полок, где стояли банки, до прилавка и рабочего стола в лаборатории, была из кедра, а в пузырьках и пахучих коробочках под номерами у Диего хранились средства от любой болезни. Очень скоро он сделал свою аптеку не похожей на все остальные. Там было все, от ангальтской воды против старческой слабости до кокаинового порошка.
Когда Диего жил в Европе, он собирал в маленькие коробочки лучшие лекарства каждой местности. Он помнил формулы приготовления многих из них и знал, что за порошок лежит в каждой коробочке, хотя любой человек не отличил бы его от обычного талька.
К концу века по обеим сторонам коридора на третьем этаже, куда нещадно светило солнце, сплошной стеной стояли горшки с цветами. Эмилия открыла для себя очарование этого освещенного туннеля, как только стала ползать, и в течение нескольких месяцев ее ладони и коленки покрывала мельчайшая пыль, не заметная на мозаичном полу.
В первый раз, когда Эмилия встала на ноги, Хосефы не было рядом. Она увидела, как та стоит, держась за цветочный горшок, с высоко, как у балерины, поднятой головой, и благословила тот час, когда она посадила все эти растения, где, как в диком лесу, так отважно держалась на ногах ее девочка. Эмилия увидела глаза своей матери, услышала тихий голос, зовущий ее, как зовут эквилибриста, который идет по канату, осторожно, чтобы не напугать, и отпустила горшок, чтобы сделать два неуверенных шага до другого, а Хосефа тем временем заливалась слезами счастья.
Диего Саури, ничего не ведая об этом великом событии, находился в лаборатории, смежной с аптекой, и готовил знаменитый зубной порошок генерала Кироги: смесь красного коралла, винного камня, обожженного оленьего рога, талька из Венеции, кошенили и гвоздичной эссенции, вошедший в моду в этом году. Он продавал это снадобье, прилагая к нему антикоммерческую аннотацию, гласившую, что самый лучший зубной порошок – это смесь двух частей измельченной горелой хлебной корки и одной части хины.
За работой Диего Саури любил напевать фрагменты из известных арий. Когда ликующая Хосефа вошла в лабораторию, он как раз был на середине Se quel guerrier iofossi.
– Она пошла, – объявила ему Хосефа, наклоняясь и ставя на пол девочку, которую она принесла туда на руках. Она держала ее за пояс и предложила мужу встать на колени и позвать к себе Эмилию, чему он воспротивился, в ужасе перед подобным экспериментом.
Хосефа, которую только насмешили его страхи, отпустила дочь, и Диего пришлось нагнуться. Он смотрел на Эмилию в голубом платье. Она стояла в центре его лаборатории, хваталась руками за воздух, и ее ножки в новых ботинках дрожали. Ей не было видно, что там на столах, но она воспринимала это место как мир мужчины в белом фартуке, и этот мир казался ей лучшим из лучших. Диего часто приносил ее сюда, и она, сидя в своем высоком стульчике, наблюдала, как он работает, и слушала, как он поет. Но сейчас она впервые ступила на землю своего отца.
Аптекарь широко раскрыл руки, в каждой он держал по колбе с разными тинктурами. Эмилия, завороженная ярко-фиолетовой, пошла к отцу.
Диего с криком «браво» вложил в неокрепшие руки девочки колбу с флорентийским ирисом и, в восторге от произошедшего чуда, стал обсуждать с женой светлое будущее их дочери.
Его восторженная речь была прервана, когда Хосефа, как всякая женщина, обладающая даром рассеянного внимания, обнаружила, что Эмилия вся лиловая – от челки до мысков белых ботиночек, которые сапожник принес только этим утром.
Вечер застал их в ванной комнате, когда они отмывали Эмилию и переживали первую в их долгой совместной жизни ссору. Наливая воду в двенадцатый по счету таз и вдыхая одуряющий запах душистого мыла, которое поставляли в аптеку Саури из Англии, Хосефа назвала Диего безответственным, а он ее в ответ – чистоплюйкой. Когда к девяти вечера Эмилия заснула, все еще в лиловых пятнах, Хосефа села на пол ванной, куда зашла за ботиночками, и расплакалась. Ванная комната в доме Саури была не совсем обычной. Кроме ванны на львиных лапах и трех фарфоровых кувшинов и такого же рукомойника, Диего установил там резервуар для душа, и они могли мыться в свое удовольствие: чистая вода лилась им прямо на голову, и руки не были заняты.
– Почему цветам должно быть лучше, чем людям, – сказал он Хосефе как-то раз, глядя, как она поливает свой сад-коридор.
Через три дня он сумел уговорить кузнеца, чтобы тот увеличил лейку для цветов в несколько раз. Добрый человек согласился, потому что Саури убедил его, что в случае успеха продаст в своей аптеке десятки этих полезных изделий и будет рекламировать их как последнее слово в профилактике здоровья.
Клиентов у них было меньше, чем ожидалось, но Диего это не очень беспокоило. Он был счастлив, что у него в ванной комнате был душ, синий, как цвет его детства. Хосефа тоже чувствовала себя счастливой, стоя утром под струей воды, напевая вальс и любуясь своим в капельках воды телом, которое так кружило Диего голову.
Когда он вошел, чтобы попросить прощения за то, что дал дочери колбу, Хосефа сидела на полу, все еще в лужах после купания Эмилии.
– Мне не за что тебя прощать, – сказала она с улыбкой, в которую он ее тут же поцеловал, присев на корточки. Потом они пошли спать.
Хосефа прижалась к мужу, обретая душевный покой рядом с таким редким чудом – мужчиной, умеющим просить прощения.
По счастливому стечению обстоятельств они больше не ссорились до того вечера, когда Эмилия вбежала в их спальню, рыдая, как будто ей снова было два года и ей приснился кошмар.
Незадолго до этого они одновременно проснулись, охваченные одним и тем же желанием, и нашли друг друга в темноте, чтобы слиянием горячих тел изгнать дьявола, толкающего их к краю бездны.
Хосефа поцеловала мужа в плечо, словно в благодарность за то, что в спешке не сняла ночную рубашку. Она проворно ее оправила, спросила у дочери, что ей приснилось, и разрешила ей залезть к ним на постель, чтобы обнять ее и успокоить. Эмилия сказала, что не помнит.
– Попытайся вспомнить! – приказал ей Диего резко и враждебно.
В ответ Эмилия снова расплакалась, и Хосефа попыталась погасить раздражение мужа, объяснив, что девочка боится петь и танцевать в доме Куэнки в следующее воскресенье. В ярости от того, что его так резко вернули к реальности, Диего попросил жену не заниматься толкованием эмоций их дочери и потребовал, чтобы девочка рассказала свой сон и как можно быстрее вернулась в свою постель. Тогда Эмилия отважилась сказать, что ей приснился дьявол – хотя Диего тысячу раз объяснял ей, что дьявола не существует, – и в ее сне у него было лицо Даниэля Куэнки, который с издевкой говорил ей: «Нет, я существую». Выслушав ее, Диего упрекнул Хосефу, что девочка общается с людьми, которые говорят с ней о дьяволе, а Хосефа возразила, что дочь напугало лицо Даниэля Куэнки, а вовсе не дьявола. Диего обозвал ее ослицей, на что она заметила, что из них двоих только он ревет как осел.
Утро следующего дня они встретили в разных постелях: впервые за семнадцать лет Хосефа, неожиданно для себя самой, заснула около Эмилии. Последнее, что она запомнила, – это как она чесала ей спинку и смеялась над чертом и Даниэлем Куэнкой. Неизвестно, что ей снилось, но проснулась она от тяжести на сердце. Хосефа встала, стараясь не шуметь, и пошла в свою рабочую комнату на другом конце дома. Там стояло кресло с высокой спинкой, где она шила или вышивала, круглый стол из светлого дуба с кучей бумаг, за которым она учила Эмилию читать, небольшой книжный шкаф и секретер с множеством ящичков, где она хранила все бумаги, начиная с дарственной на дом и кончая счетами из галантерейной лавки и продуктового магазина. Она порылась в одном из ящиков, обитом изнутри тканью, достала чистый листок бумаги и написала: Дорогой, ты прав, черта нет, девочка – не трусиха. Мир! Хосефа.
Когда она вернулась с рынка, на обеденном столе лежал букет свежих цветов и записка на бланке для рецептов: Девочка – трусиха. Ее отец готов сложить к твоим ногам оружие в любой момент. Диего.
Еще до обеда этот договор был заключен на том же месте, где был расторгнут прошлой ночью. Диего вернулся из аптеки, насвистывая, и прямо прошел в спальню. Хосефа, которая узнавала его настроение по походке, пошла за ним, чтобы посмотреть, снял ли он ботинки. Если Диего снимал ботинки днем, это был знак священной войны, если нет, это означало, что он собирается вздремнуть немного, лежа в ботинках прямо на покрывале, по обычаю жителей штата Юкатан. По крайней мере, так думала Хосефа, судившая об обычаях только по своему мужу. Поэтому все, что он делал не так, как в Пуэбле, относилось к его прошлому. И то, что он звал ее «мой салатик» в самые сладкие моменты, служило для нее несомненным признаком его происхождения. Именно так он назвал ее в тот день, когда собирался сложить перед ней свое оружие. На следующий день Эмилия пошла на свою первую репетицию в дом Куэнки.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41


А-П

П-Я