https://wodolei.ru/catalog/kuhonnie_moyki/uglovie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

При всем при этом судебные медики, как правило, интеллигентные, гармоничные люди, с широким кругом интересов (от жанровой живописи до авангардной музыки), добряки по натуре и приятные собеседники. Смотря на них, я вспоминала популярную книгу Юргена Торвальда «Сто лет криминалистики», в которой он описывал французского патологоанатома Александра Лакассаня, работавшего на заре развития судебной медицины, когда еще не знали такой роскоши, как холодильники для трупов и резиновые перчатки. Он вскрывал трупы без всяких перчаток и не мог избавиться от трупного запаха, исходившего от его рук, но при этом имел любимую жену, дочерей и был жизнерадостным, веселым человеком, душой компании.
Все эксперты-медики в начале моей карьеры относились ко мне нежно и по-отечески, всячески оберегая и поддерживая.
В первый год моей работы я дежурила вместе с опытным экспертом, впоследствии заведовавшим моргом, и под конец дежурства мы выехали на берег Финского залива, куда волной выбросило объеденный корюшкой труп неизвестной женщины. Был ноябрь, дул почти ураганный ветер, шел мокрый снег, и эксперт тешил себя надеждой, что мы приедем, посмотрим на труп и, если он окажется не криминальным, дадим поручение местной милиции оформить протокол осмотра и уедем восвояси, на чем и закончим дежурство. Я с нерастраченным молодым задором возражала, что поскольку ее личность не установлена, нам придется осматривать труп самим по полной программе. «А если я тебе ее установлю, мы уедем?» – спросил эксперт. «Если она будет установлена – да, только как вы это сделаете?» – «А это уже не твоя забота», – отвечал эксперт.
Участок берега, на котором лежал труп, освещался костром. Лицо трупа было обезображено рыбами, тело раздуто, на одной ноге болтался ботинок. Было похоже, что тетенька проплавала не меньше двух-трех недель. На мой взгляд, ситуация в плане установления личности была безнадежной. Но эксперт, как гончая собака, забегал вокруг трупа, бормоча под нос: «Сейчас я тебе ее установлю, сейчас установлю...» И через несколько минут торжествующе замахал передо мной снятым с ноги трупа ботинком, внутри которого было написано: «Валя Петрова, общежитие № 5».
А однажды мы с экспертрисой попали в неприятную ситуацию. Мы пили чай в комнате дежурных, когда позвонили из районного отделения милиции и сообщили, что у них на территории труп старичка-инвалида без признаков насильственной смерти, только на лице два синячка, но врачи «скорой помощи» сказали, что эти синячки не связаны со смертью. Я уже готова была произнести волшебное слово «оформляйте», но экспертриса по имени Лена, с которой я дежурила, посоветовала мне все-таки выехать на этот труп и посмотреть на месте, что за синячки. Мы с ней приехали в коммунальную квартиру, открыли дверь в комнату и увидели обстановку борьбы – в комнате было сокрушено все, даже разбита люстра. Посреди комнаты лежал труп пожилого дядечки, на груди у него четко отпечатался след ноги. На голову трупа был положен протокол осмотра, составленный участковым инспектором, где было зафиксировано, что «на лице трупа седая борода и несколько кровоподтеков». Сняв протокол и подняв бороду, мы обнаружили на шее трупа четкую странгуляционную борозду. Я спросила у толпившихся в коридоре соседей, кто мог убить старичка? Соседи охотно пояснили, что это сделал жилец из комнаты рядом, больше некому. «Он вообще-то не совсем здоровый, на него двадцать лет назад на мясокомбинате упала туша, и у него справка есть; он все время этого деда гонял и говорил, что ему ничего не будет, поскольку он дурак. А сейчас он у себя заперся».
Работники милиции, в большом количестве имевшиеся на месте происшествия, стали деликатно стучать в дверь комнаты предполагаемого злодея и нежными голосами просить выйти. Из-за запертой двери в ответ раздавался зычный отборный мат, и со временем все опера и участковые рассосались, оставив нас с тезкой одних. Когда мы заканчивали осмотр трупа, соседняя дверь вдруг распахнулась и в коридор вывалился совершенно пьяный и дремучий мужик, который заревел дурным голосом, что пришел сдаваться. Мы с Леной растерялись, не зная, что с ним делать.
На наше счастье, как раз в этот момент в квартиру за забытой папкой забрел участковый, который и повязал мазурика. А вездесущая старушка-понятая, подле того как его увели, заглянула в открытую дверь его комнаты и сказала: «А у него там женщина лежит...» – «Ну и что?» – спросила я. «А она дышит?» Нет, оказалось, что женщина, лежавшая в его комнате, не дышала, но была еще теплой, поскольку только что была удушена той же самой удавочкой, которую он применил и к деду и которая валялась тут же. Мы с Леной порадовались тому, что нас он не тронул, но то обстоятельство, что его сожительница была убита практически в нашем присутствии, испортило нам настроение надолго. А злодей действительно оказался психом.
В первый год работы мне, как молодому, еще не обросшему пристрастиями и личными связями сотруднику, поручали в основном дела в отношении сотрудников милиции. Первое мое дело на поприще разоблачения волков в овечьей шкуре было весьма поучительным.
Двое приличных мужчин (один – директор магазина, второй – ведущий инженер в проектном институте) возвращались с вечеринки под кофе, и у самого дома их, как назло, прихватил наряд милиции. А в застойные годы для номенклатурных работников и интеллигенции ночь в вытрезвителе означала всяческие кары по партийной и производственной линии и крест на имидже порядочного человека. (В качестве иллюстрации могу вспомнить рассказ моей подруги, работавшей в бухгалтерии Института водного транспорта. К ней, стесняясь и краснея, подошел студент судоводительского факультета, объяснил, что был на свадьбе в Петродворце и там перебрал немного, был отправлен в вытрезвитель, и скоро на факультет должно прийти уведомление об этом, что моментально закроет ему визу, и с карьерой судоводителя можно будет распрощаться. В связи с этим студиозус униженно просил – когда придет уведомление, не передавать его в деканат, а сообщить ему, и он сразу оплатит услуги вытрезвителя. Моя подруга, проникшись бедой будущего судоводителя, пообещала, что сделает все возможное для спасения его честного имени. Он долго благодарил, вышел из бухгалтерии пятясь; правда, потом снова заглянул в дверь и сказал: «Да, и если еще из Московского района придет уведомление, и из Ленинского и Октябрьского, – вы их тоже в деканат не отдавайте».)
Поэтому понятно, что два уважаемых человека, вместо того, чтобы покорно сесть в машину ПМГ, бросились бежать. Одного догнали сразу и, пару раз стукнув, запихнули в машину, а за вторым пришлось побегать по широким купчинским дворам. Наконец он споткнулся о поребрик газона, упал и был препровожден в отделение.
На следующий день в прокуратуру поступила жалоба этого достойного гражданина, где он писал, что когда его догнали, один из милиционеров со словами: «Ну что, бегун, набегался?» два раза сильно ударил его, лежащего, сапогом в бок, чем причинил переломы двух ребер, и в доказательство прилагал справку из травмпункта с рентгеновским снимком. А в этом уже усматривался состав превышения власти, сопряженного с применением насилия.
Подозревамый милиционер – кстати, исключительно положительно характеризовавшийся по службе и производивший приятное впечатление – на допросе сообщил, что, догнав нетрезвого гражданина, он вежливо помог ему подняться и бережно проводил до машины. На очной ставке оба ее участника с достоинством повторили свои показания: гражданин – что был побит, милиционер – что пальцем его не трогал, не то что сапогом, а ребра могли сломаться и при падении через поребрик. Таким образом, на одной чаше весов Фемиды оказалось слово потерпевшего, на другой – слово стража порядка, а неустранимые противоречия толкуются в пользу подозреваемого. Однако потерпевший очень вовремя вспомнил, что, когда он лежат на сыром газоне, а его пинали в бок, во двор медленно въехала машина, номер которой он разглядел, и просит установить и вызвать водителя этой автомашины, так как он может пролить свет на происшествие.
Я установила и вызвала водителя, который сообщил, что действительно в тот вечер въезжал во двор нужного нам дома, все видел и может подтвердить факт творившегося беззакония. Слова потерпевшего получили весомую поддержку. Но в этот момент, воспользовавшись моей неопытностью, ко мне в кабинет со скорбным лицом вошел замполит отделения милиции и попросил разрешения ознакомиться с материалами дела, чтобы разобраться во всем внутри отделения и примерно наказать виновных. Будь я поумнее, я бы отправила его к прокурору за разрешением и сняла бы с себя ответственность. Я же развесила уши, считая, что мы все делаем общее дело (как один очень грамотный и порядочный опер, который искренне обратился к бандитскому адвокату со словами: «Ведь у нас с вами одна цель – установить истину», на что адвокат со смехом ответил: «Вот уж нет, у меня как раз противоположная цель!»). Замполит тщательно изучил все материалы и откланялся.
А на следующий день ко мне пришел милиционер с сообщением о том, что в отделение обратился гражданин, который как раз в момент происшествия во дворе выходил из парадной того самого дома и видел, как человек бежал от сотрудников милиции и упал, а они вежливо подняли упавшего гражданина и, поддерживая его под руки, повели к машине, при этом, упаси Боже, никто ему никаких ударов не наносил. Итак, с каждой стороны оказалось по беспристрастному свидетелю, один из которых подтверждал правдивость слов милиционера, другой – потерпевшего. При этом отделение милиции принялось порочить нашего свидетеля. Они успели проверить всю его подноготную и ехидно вопрошали, что он делал ночью в чужом дворе, где не живет никто из его знакомых? Свидетель отвечал, что в этот двор въехал, подвозя голосовавшую женщину. К слову сказать, я лично вместе с представителем противоположной стороны – то есть отделения милиции – провела обход тысячеквартирного дома, но женщину, которую он мог подвозить в этот дом, так и не установила. Что, впрочем, не доказывало, что свидетель врал: мало ли по каким причинам женщина не хотела афишировать свой поздний приезд да еще на частной машине.
Я парировала, что их свидетель тоже не живет в этом доме, а они отвечали, что он был в гостях у брата, который там действительно жил. И все бы ничего, но меня смущала личность свидетеля, найденного милицией, – он был приемщиком посуды в пункте, расположенном на территории отделения. А приемка посуды – это золотое дно, и я не раз убеждалась, что, во-первых, не поступившись некоторыми принципами успешно принимать посуду затруднительно, а во-вторых, без дружбы с территориальной милицией на этом посту не обойтись. После того, как мы провели следственный эксперимент по установлению возможности, лежа на газоне, заметить номер движущейся мимо машины, и результат эксперимента убедительно свидетельствовал, что это не просто возможно, но и очень легко, замполит стал кричать, что наш свидетель нечестный, поскольку он всего-навсего фотограф в Доме культуры, а откуда у простого фотографа деньги на машину?! Тогда я сказала: «Наш-то свидетель – фотограф, а ваш вообще – приемщик посуды», на что замполит запальчиво и с гордостью возразил: «Да, он приемщик посуды, но в отличие от вашего жулика-фотографа, честный приемщик посуды!» После этого в обиход прокуратуры прочно и надолго вошло выражение «честный, как приемщик посуды».
Год проработав в прокуратуре, я вышла замуж. В гости приехали родители мужа, было воскресенье. Я подавала торжественный обед, когда зазвонил телефон и прокурор сообщил мне, что в районе три убийства, дежурный следователь не справляется, в связи с чем предложил мне выехать и поработать. Я запрыгала от счастья и стала собираться на выезд. Деликатная свекровь, кстати, выпускница ленинградского юрфака тридцатилетней давности, сразу ничего не сказала, но потом провела со мной воспитательную работу: «Леночка, а ты уверена, что следственная работа – тебе по плечу? Ведь это очень трудно» – и в качестве примера моей безрассудности рассказала про свою однокурсницу, которая мечтала стать именно следователем и стала им, а вскоре начала будить мужа по ночам вопросом: «Кто первый обнаружил труп?» и криками о том, чтобы вещдоки положили под подушку. Поучительная история заканчивалась ссылкой на то, что теперь эта несчастная женщина – пациентка психиатрической больницы. Так сказать, информация к размышлению.
Но меня не могли остановить такие мелочи. Я уже пустилась во все тяжкие, тем более что у меня, судя по всему, получалось. Мои дела проходили в суде на «ура», помощники прокурора по уголовно-судебному надзору не могли нахвалиться на мои обвинительные заключения, прокурор меня ценил, хотя мне казалось, что он надо мной посмеивается. Когда я встречала его в огромном коридоре прокуратуры, мне все время казалось, что он улыбается в сторону. Когда я поделилась с коллегой своими подозрениями о том, что, как мне кажется, прокурор, глядя на меня, почему-то смеется, коллега искренне сказал, что прокурор, по его мнению, смотрит на меня и думает: «Боже, с каким детским садом приходится работать!»
И может быть, он не так уж был неправ. Если следователь проявляет инфантилизм, то в силу специфики нашей работы это особенно бросается в глаза. Сын моей наставницы отслужил в армии, окончил факультет и пришел в прокуратуру работать. Не каждому так повезет, чтобы мама была не просто мама, а еще и здорово рубила в твоей профессии. Поэтому сам Бог велел в сложных случаях консультироваться не с дежурным прокурором, а с собственной мамой. Вот Володя и проконсультировался: выехал на происшествие и сразу столкнулся с затруднением. Но ничего, есть у кого спросить. Он выставил всех фигурантов в коридор, а сам остался в кабинете с огромным зазором под дверью и соответствующей слышимостью и стал звонить по телефону.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26


А-П

П-Я