водолей.ру сантехника 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

А.К.ШЕЛЛЕР-МИХАЙЛОВ "ГОСПОДА ОБНОСКОВЫ " (роман)

Из вагонов только что прибывшего из-за границы поезда Варшавской железной дороги выходили пассажиры. Это было в конце апреля 186* года. Среди оживленной, разнохарактерной и разноплеменной толпы приехавших в Петербург людей один пассажир, ИЗ русских, обращал на себя особенное внимание своими неторопливыми движениями и официально бесстрастной физиономией, с которой ни долгое скитание эа границей, ни встречи с неусидчивыми деятелями не могли изгладить следов чиновничества, золотушно-сти и какого-то оторопелого отупения. Это был суту-ловатый,, худощавый, некрасивый человек лет двадцати семи или восьми, с чахоточным лицом сероватого, геморроидального цвета и с узенькими тусклыми глазками, подслеповато выглядывавшими из-под очков, Наружные углы глаз, приподнятые кверху, при-давали лицу путешественника калмыцкое выражение не то мелочной хитрости, не то злобной и холодной насмешливости. На этом господине была надета мягкая дорожная шляпа, порядочно потасканная во время ее долголетней службы, и какое-то немецкое пальто с стоячим воротником допотопного покроя. Такие пальто встречаются в Германии только на тех старых профессорах, которые обрюзгли, заржавели, обнеря-шились и забыли все на свете, кроме пива, сигар, нюхательного табаку и десятка сухих, излюбленных ими книжонок. Казалось, в этом пальто молодой приезжий с незапамятных времен спал, ходил на лекции, лежал во время частых припадков болезни и предавался кропотливым занятиям в своем кабинете. Даже самая пыль, приставшая к этому пальто, придавала ему вид древности и напоминала о пыли тех выцветших фолиантов, над которыми отощал, сгорбился, засох и утратил блеск и обаятельную свежесть молодости обладатель этого полухалата.


 

— Как бы тяжело ни было, мюе положение, я его перенесу, и вы можете быть покойны, что моя нога не будет в этом доме после похорон вашего дяди. Но теперь не прем я толковать о наших личных делах...
Обносков пожал плечами.
— Толковать о делах всегда время,— заметил он тихо.— И вы совершенно напрасно даете обещание не посещать нас. Вы еще не .шлете, что такое нужда и труд, и пренебрегать моим предложением не следует. Я не желаю, чтобы дети моего дяди выросли неучами.
— Не заботьтесь о них, не заботьтесь обо мне и Оставьте нас в покое,—твердо произнесла Высоцкая.-— Я не прошу ни ваших черствых наставлений, ни нашего холодного покровительства.
— Согласитесь сами, что у меня нет никакой причины нежничать,— усмехнулся Обносков, сощурив насмешливо глаза.
— О, я у вас даже и этого не прошу!—с презрением вымолвила Высоцкая; на Обноскова она смотрела совершенно не так, как на его теток. Он не казался ей жалким, а был просто гадок.
— Но мне будет очень жаль, если вы станете пренебрегать воспитанием детей моего дяди,— повторил' Обносков, снова делая ударение на словах, как будто желая внушить Высоцкой, что он хлопочет не о ее детях, но именно о детях своего дяди.— Конечно, я тут посторонний человек. Я не имею никаких прав заботиться о них насильно, против вашего желания. Но, повинуясь последней воле дяди, я сделал это предложение; вы его не принимаете, тут не моя вина. Но помшите, что я буду готов помогать вам, если вы попросите помощи. А перед тем, что будет, я умываю руки.
— С этого вы могли начать,— проговорила молодая женщина и, поклонившись нежным родственникам покойника, вышла под руку с сыном.
— Какова? Какова? Она же еще и нос поднимает! — разразились громом восклицаний родственницы.—Ты ангел, Леня, ангел! — восхищались они племянником.
— У-у! У меня так вот и кипело, так вот и кипело в груди,— говорила Ольга Александровна.—-Так вот и хотелось ее отделать! Ты ей благодетельствовать хочешь, а она голову вздергивает! Терпелив ты, голубчик, право, терпелив!
—Что же, тетушка, горячиться из-за пустяков? — промолвил племянник.— Право, все эти сцены не нужны. Я поступаю законно, и мне совершенно все равно, как смотрит она па это дело. Она, вероятно, думала, что ей достанется все имение дяди, но ведь я не виноват, что она не имеет на это права.
— Уж ты умник у нас! — воскликнула Вера Александровна.
— Пожалуйста, не делайте никаких сцен, если она будет являться в эти дни на панихиды,— заметил Обносков.— Это пи к чему не поведет. Только лишние волнения выходят.
— Миротворец, миротворец! — пришли в умиление тетки.— Вот к кому послала бы она сына учиться кротости. Руки бы твои целовать заставила, чтобы ты его от гордости-то вылечил, на добрый путь наста-
вил бы. А то, гляди, как голову поднимает полячишка. Земли под собой не чает! Ведь ты, Леня, не все видел, что мы от этого негодяя полячонка натерпелись. Ведь он барина из себя такого ломал, что проходу нам не было... Слава богу, что он не нашу фамилию носит, нашего имени не позорит... Уж дойти ему до беды,.. Повесят его, как пить дадут! Да!.. Видно, мало их перевешали... Братца только не хотелось огорчать, так всё терпели, всё терпели... Вот теперь без всего остались, на одного тебя, голубчика нашего, вся надежда,—зарыдали тетки.
— Полноте, ради бога, не плачьте! — холодно уговаривал их племянник.— Ну что же, кое-как достанет средств жить. Вот приведем все имение в известность, разделим...
— Не обидь, голубчик, сирот беззащитных! — молила Вера Александровна.
— Тетушка, как вам не стыдно,—вяло упрекнул Обносков.— Разве я могу утаить хоть грош, который следует отдать по закону другим?
— Кормилец, заступник наш! — воскликнула тетка Ольга Александровна.
— Однако я сильно утомился,— заметил Алексей Алексеевич, зевая.
— Отдохни, голубчик, отдохни! —засуетились тетки и повели племянника в другую комнату, приловчи-ли ему подушку на диване и уложили его отдыхать.
— Вот колокольчик, позвони, если понадобится,— говорили они, заботливо ухаживая около Обноскова, гордости их семьи.
Обносков закрыл глаза и сделал вид, что желает уснуть. Тетки и его мать на цыпочках вышли в другую комнату.
— Расходы-то какие теперь. Народу-то что набирается,.......совещались они между собою.
— Надо бы, сестрица,—говорила Марья Иванов-па, почему-то начинавшая царить в доме, где она сперва старалась стушеваться и считала себя го-стьею,— надо бы Матвея Ильича из дому уволить. Не надежен он мне кажется. Не стащил бы чего в суматохе.
— Пусть идет к своему Петру Евграфовичу,— воскликнула Ольга Александровна с злобной иронией,— он же его так уважал!
— Да уж, нечего сказать, человечек! — негодовала мать Алексея Алексеевича.— Не вы ли его кормили, поили? С детства ведь у вашего батюшки еще служил, а что вышло? — чужим угождать стал. Уж правду говорят, как волка ни корми, а он все в лес глядит. И то сказать, свой своему поневоле брат, благородным людям неприятности делал, а этими, прости господи, угождал!..
Марья Ивановна, должно быть, мысленно употребила какое-нибудь очень крепкое словцо и потому попросила прощения у бога за этот грех.
Матвея Ильича, между тем, призвали и с бранью объявили ему, что он может идти на все четыре стороны. Старик не сказал ни слова, ушел в свою каморку, связал в узелок свое мелкое имущество и с этим узелком и палкою в руках вошел в комнату, где лежал покойник. Безмолвно опустился старик на колени, тихо положил три земные поклона, медленно поднялся своим! старым телом с пола, поцеловал в холодные губы мертвого барина и. тихо, без слез, без упреков, вышел из дома, где он провел долгие годы, перенес тяжкие обиды, утратил здоровье в труде и бессонных ночах, домыкался до бессилья, до старости и откуда теперь выходил бессемейным, одиноким, искалеченным и никому не нужным стариком... Это был дворовый, не имеющий угла, дворовый калека, который, как на смех, не умер под ударами подлой судьбы и дострадал до поздней воли. Пес, стороживший двор, ослеп, оглох от побоев, и его выгоняли из дома, чтобы не кормить его дароми Если бы мертвецы чувствовали, что происходит вокруг них, то, может быть, именно эта безмолвная сцена прощанья прогоняемого из дома старого слуги больнее всего отозвалась бы в сердце Евграфа Александровича: ведь он был таким нежным, любящим существом.
— Куда же выписать вас и чемодан ваш отправить?— спросил старика дворник, качая головой при виде этой дряхлой фигуры.— Где вы жить-то будете, Матвей Ильич?
— У моей барыни, у Стефании Станиславовны Высоцкой,— гордо ответил старик.
Если бы можно было в настоящее время человеку сделаться крепостным, то Матвей Ильич, кажется, сейчас бы закрепил себя, вступая в дом обожаемой им семьи.
Надломленная, измученная Стефания , Высоцкая возвратилась домой со своим сыном в совершенном безмолвии; в эти два дня она еще впервые вспомнила о своих материальных средствах и вспомнила о них только потому, что ее на эту мысль навели другие. Горе было слишком велико, чтобы думать о будущей, Сводить денежные счеты. Но теперь она очнулась и увидала, что она стоит на краю пропасти. До сих пор ее жизнь текла мирно и хорошо. У нее было всегда довольно средств к жизни. Ей пришлось получить через год после смерти матери кой-какие деньги. Ев-граф Александрович тоже вносил в свою семью немалую помощь. Она экономничала, как умела, обшивала своих детей сама, учила их первым началам наук тоже сама и могла сказать с чистой совестью, что она была хорошею женою, хорошею матерью и не ела даром чужого куска хлеба. Мало или, лучше сказать, совсем не ценится работа женщины как хозяйки — экономики, как матери — воспитательницы детей,—но то тоже работа, требующая платы. Если муж приносит известное количество рублей, то на них немного приобрел бы он, если бы ему пришлось платить за труд экономке, за шитье детского белья швее, за первоначальное обучение детей гувернантке. Женщина, исполняющая все это честно в доме мужа, может ска-зать, что она не ест его хлеба, а живет на свой счет. Не вполне еще ясно это для всех, но в жизни встречаются семейства, где сознается и мужем, и женою их равноправность по приносимой ими пользе. Такою семьею была семья покойного Обноскова. Этот слабый по характеру, лишенный силы воли человек был добрым семьянином, хорошим мужем, честным отцом. Он занимал сперва значительное место вице-директора в одном департаменте, потом перешел в качестве директора в одну из акционерных компаний. Его средства С каждым годом делались все более и более, так что Высоцкая имела бы возможность скопить кое-что.Но она была на это неспособна. Евграф Александрович совершенно справедливо называл ее дом «комиссией для вспомоществования пострадавшим». Действительно, у нее постоянно шли сборы то на пользу какого-нибудь человека, принужденного ехать куда-нибудь за тридесять земель не по своей воле, то в пользу какого-нибудь неизвестно где погибшего
смельчака. Она вечно за кого-нибудь хлопотала, кого-нибудь определяла в училища, что-нибудь устраивала. Бе подвижная до крайности натура требовала деятельности, и никто не удивлялся, когда Стефании Высоцкой приходилось даже уезжать из Петербурга не по своим делам. Но не всегда работала она на помощь ближним; случалось ей с таким же веселым смехом, с такою же энергиею работать и на гибель людей. Какой-нибудь господин, загрубелый во взяточничестве и кляузах, бывало, наделает каких-нибудь подлостей в деле тех лиц, о которых заботилась Высоцкая, и она начинает подтачиваться под этого господина. Все возможные средства пускались ею в ход для достижения цели. В этих случаях большую пользу приносили важные друзья Евграфа Александровича, к которым Стефания обращалась с подобными просьбами об изгнании из службы мерзавцев и у которых зато никогда не просила денежной помощи для своих proteges... Теперь Евграфа Александровича не стало, и Высоцкая осталась почти безо всего; она могла просуществовать год или полтора, но не более. Она часто просила без всякой застенчивости для бедняков, но никогда не попросила бы она помощи для себя. Теперь приходилось работать из-за куска хлеба, копить и рассчитывать каждый грош и все-таки терпеть нужду, не иметь средств дать хорошее образование остальным детям. От деятельности, составлявшей всю цель жизни Высоцкой, приходилось отказаться совсем, заботиться о разных погибающих, собирать на них деньги можно было только тогда, когда у самой Стефании были средства: теперь она не решилась бы делать сборы, потому что и самые честные люди могут быть заподозрены в бесчестности, если они бедны. И сами эти люди становятся страшно щекотливы и отстраняют от себя всякие занятия, при которых их можно заподозрить в чем-нибудь дурном. Путь, на котором Стефания находила защиту для погибающих и отпор губящим, тоже закрывался со смертию Евграфа Александровича. Графы Струговы, князья Валуновы, из которых последний был женат на польке, делали все для своего покойного друга и оказывали глубочайшую симпатию и даже уважение Высоцкой, но теперь ведь и они откажутся от нее. Она еще боялась сообщить сыну о их общем положении, когда к ней вошел Матвей Ильич.
— А я к вам, матушка-барыня, . служить пришел,— промолвил он с поклоном.— Не прогоните старика!
— Полноте, Матвей Ильич, живите у меня,— проговорила с болезненной улыбкой Высоцкая, глядя на эту живую развалину преданного слуги.— Живите, покуда у нас будут средства.
Старик покачал головой.
— Ох-хо-хо! Плохие времена пришли, матушка-барыня! — заговорил он.— Добрый был барин Евграф Александрович, только карактеру у них не было. Сколько раз я ему говорил, чтобы сделал распоряжение, так нет! Осётили его эти чертовки (не в этом раю будь сказано), вот и оставил семью ни при чем!
— Не грешите, Матвей Ильич! Покойников грех бранить,— серьезно заметила Стефания Высоцкая и испугалась своих невольно сказанных слов, вспомнив, что за несколько минут пред тем в ее уме тоже промелькнул горький упрек любимому человеку.— Перебьемся как-нибудь, все пойдет хорошо,— говорила она.— Я работать стану.
— Работать! Матушка-барыня, много ли нонче ра-ботой-то наживете!? — говорил старик, качая головой и раздумье, У нас дети, за ними присмотреть надо. Где тут работать?
Стефания вздрогнула.
— Тяжело мне, Матвей Ильич; с силами я еще не собралась... После все обдумаю.
— Матушка, разве наше положение так нехорошо? — спросил сын, с участием заглядывая в глаза матери.
— Дитя, мы нищими можем скоро сделаться! — заплакала мить.
— Господи! Что же мы станем делать? — воскликнул он, обнимая мать, и стал ее утешать: — Не плачь, милая!Все пойдет отлично, я уроки буду давать, наши ребятишки будут дома у меня учиться, платить будет не нужно... Постой, постой! — закричал он, вспомнит что-то— Как это я забыл! Ах! Боже, мой, какой я ветреный. Вот бранить стоит! — говорил он Отрывисто и торопливо шарил во всех карманах.— Ведь папа тебе письмо оставил, велел, чтобы я никому не показывал, кроме тебя... Ах, боже мой, уж не потерял ли я его!.. Нет, нет! Вот оно,
Стефания Высоцкая торопливо взяла-письмо; Она читала знакомые ей строки и плакала, пожимая руку сына.
— Голубушка-барыня, да что же с вами? — спрашивал Матвей Ильич.— Успокойтесь, матушка!.. Постойте я водицы принесу...
— Матвей Ильич, мы грешили с вами, упрекая его, страшно грешили! — говорила Стефания Высоцкая.— Он нас обеспечил, мы будем счастливы... Дети мои, дети, вы не вырастите неучами, не пойдете по миру за подаянием... к Обносковым!..
Старик перекрестился. Стефания Высоцкая преклонила голову на плечо к сыну и долго-долго сидела безмолвно в этом положении, опустив на колени письмо и вексель, оставленный ей Евграфом Александровичем.
— Так я вам, матушка, не буду в тягость? — спрашивал старый слуга.
— Нет, нет, добрый мой, верный старик! Никто из моей семьи не будет мне в тягость,— а вы друг, член нашего семейства,— протянула Стефания руку старику.
Он бросился ее целовать.
Вечер мирно догорел в мирном кружке небольшого семейства.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37


А-П

П-Я