https://wodolei.ru/brands/Am-Pm/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Совсем серьезный? — уточнил Терри. — По большому счету?
— Вряд ли. А что такое?
— Занесло меня недавно в «Крысу-мутанта», — сказал Терри Лайнекс. — По сравнению с ними, мы вообще трезвенники. Там народ просто как с цепи сорвался. Спортивный перепой, высшая лига. И вот один из этих громил спрашивает у меня: «Слушай, Джон Сам — это не твой партнер часом?» «Ну и что с того?» — говорю я. «Его заказали, — говорит он. — Не знаю кто, не знаю за что, но какая-то каша заваривается». Смотри: что это за точка, ты знаешь, и лажу там могут трепать какую угодно. Но чтобы совсем уж на пустом месте — это вряд ли... Поспрашивать?
Я взглянул в раскрасневшееся лицо Терри — его кривые лохмы, пол-уха откушено, ноздри разной величины. Зубы торчат во все стороны, как битое стекло по верху бетонированного забора. Терри — один из новых принцев, гений безудержной импровизации. В настоящее время голубая мечта его— нанять шофера-инвалида. Тогда можно будет налепить на стекло соответствующий значок и парковаться где угодно.
— Ладно, поспрашивай.
— Есть, сэр, — отозвался он. — Всегда лучше перестраховаться. Усек?
И вот я двигаюсь домой на исходе скомканного дня, лавирую в толпе братьев и сестер, то встречаясь, то не встречаясь с ними взглядами, и мне даже почти приятно осознавать, что подозрения подтвердились, что теперь все официально.
— Шах, — сказал я.
Селина возмущенно посмотрела на меня. Ее глаза, мечущие молнии, вернулись к доске. Она фыркнула и наобум двинула своего чернопольного слона.
— Шах, — повторил я.
— Ну и что?
— Это значит, что я угрожаю твоему королю. Могу его съесть.
— Ну и на здоровье. Подумаешь, напугал.
— Ты не понимаешь. Весь смысл же...
— Я пошла в ванну. Терпеть не могу шахматы. Куда двинем? Только не в индийский и не в китайский. И не в греческий. «Крейцер».
— Как скажешь. — Я вернул в исходное положение тяжелые фигуры.
— На голове у тебя просто кошмар. Дал бы мне подстричь.
— Я в курсе.
Ровно сегодня я заходил в парикмахерскую — двадцать фунтов как с куста. Хренов коротышка-гомик покопался в моих лохмах и с отвращением поинтересовался, сколько мне лет. Тот же самый вопрос задавал Роджер Фрифт. Это все сердце. Мотор барахлит, старый, тик-так, сбивается с ритма.
Я зашел в спальню и порылся в комоде, в ящике с нижним бельем Селины, рассчитывая удивить ее результатами раскопок, когда выйдет из ванной. Оба-на, что-то новенькое. И это... Тронув на пробу пальцами новенький лиф, я ощутил в области шва что-то твердое. Что бы это могло быть? Китовый ус? Нет — свернутые трубочкой потертые десятки... двести фунтов! Что она, совсем соображение потеряла — устраивать тайник в ящике с нижним бельем? Прекрасно же знает, что я все время там копаюсь.
Она вышла из ванной, опоясанная полотенчиком для рук. Я ткнул пальцем. Она и бровью не повела— ну, почти — при виде кучи денег, небрежно раскиданных с ее стороны кровати.
— Откуда это у тебя?
— Выиграла!
— Во что?
— В рулетку!
— А кто-то говорил, что без гроша в кармане...
— Это была моя последняя пятерка! Я поставила на номер, когда уже уходила!
— Это тридцать к одному, а откуда еще пятьдесят?
— Чаевые!
— Ты же говорила, что работаешь там, верно?
— Верно!
— И кем?
— Крупье!
Я помедлил, изображая свирепый оскал. Раньше Селина работала крупье, что правда, то правда. В «Цимбелине» нанимают вертихвосток патрулировать зал— это тоже правда. В мини-юбках и полупрозрачных блузках. Можно подумать, они просто заглянули перекурить, но на самом деле при исполнении, и заходить с лохами дальше определенной черты им строго-настрого воспрещено — как я выяснил однажды вечером, нет, ночью, когда цыпочка, с которой я тогда был, уже залегла на боковую.
— А все-таки, откуда мне знать, вдруг ты просто развлекалась там с кем-нибудь?
— Позвони Тони Девонширу!
— Кто такой Тони Девоншир?
— Управляющий!
— Ну, ладно...
— Давай же! Позвони ему!
— Хорошо, хорошо.
— Кстати, по-моему, я говорила тебе вынести мусор. Вынеси сейчас, будь так любезен. И почему бы нам завтра не поесть днем в городе, а потом зайдем в твой банк, разберемся со счетом. Так и так все уйдет на квартплату, а я еще должна шестьдесят своему гинекологу. Согласись, куда разумнее было бы мне перебраться сюда. Осторожно, помнешь. Ой, смотри, как они сели. Наверно, и не налезут уже. Ну-ка, ну-ка... о-па! Но все равно, наверно, с этими подвязками и поясом не сочетаются, правда?
Я опустился на мятые купюры.
— Угу, — сказал я. — Поди сюда.
«Фиаско» нужен капитальный ремонт. Селине — совместный банковский счет. Алек Ллуэллин должен мне денег. И Барри Сам должен мне денег. Надо бы поскорее опять съездить в Америку и заработать побольше.
Я пригласил Дорис Артур на ленч. Она простила меня за то, что приставал к ней. Настолько убедительно простила за то, что приставал к ней, что я попробовал опять. На этот раз дело было не в бухле, а в самой бабенке. Покушав, мы обсудили наши наметки, в ее номере. Вообще-то, в голове у меня четко сидят шесть больших сцен, которые я знаю как снять, и задача Дорис — придумать ненавязчивые переходы между ними.
— Знаете что? — сказала она, выскользнув из-под меня и деловито отсоединив мои клешни от своих бедер. — Вы снова вдохновили меня на борьбу. Я-то думала, мы почти победили, но, оказывается, еще пахать и пахать.
Благодаря Селине, второе приставание не имело таких кошмарных последствий, как первое. Но все равно дело было плохо — опять же благодаря Селине. Селина— она... И, кстати, я пропустил стаканчик-другой с моим осветителем, Кевином Скьюзом, и с ассистентом, Десом Блакаддером. Филдинг говорит, чтобы я немедленно сажал их на зарплату, и что съемки начинаем осенью. Но на студиях сейчас мертвый сезон, так что месяцок потерпят, никуда не денутся.
Но вытерплю ли я? Куда, спрашивается, подевалась вся погода? Куда? В апреле пожалуйста— цветочный буран, солнечные стрелы, стремительные пятнистые облака. В мае — зябкий свет, на небе сплошь единство и борьба противоположностей. И вот июнь, лето, грязный мелкий дождик, словно выплеск из-под колес на шоссе, и не небо, а черт знает что, совершенно черт-те что. Летом Лондон — как старик с дурным запахом изо рта. Если прислушаться, можно различить усталый всхлип, бульканье мокроты. Уродский Лондон. Даже само слово это сопряжено с тяжелым стрессом.
Иногда, идя по улице, я сражаюсь с погодой. Вызываю на поединок всю небесную канцелярию, показываю им, где раки зимуют. Молочу воздух руками и ногами, зверски скалюсь. На меня оборачиваются, иногда смеются, но мне наплевать. Со своим пузом, я делаю каратистские прыжки, выбрасываю смертоносный кулак, метя как можно выше. И при этом рот на замке не держу, отнюдь. Они думают, что я спятил, ну а мне наплевать. Просто мне это уже осточертело. Осточертело, что погода не-бей-лежачего. Кто-то ведь должен принять меры, и если не я, то кто же.
Последнее время Селина Стрит не дает мне покоя — вынь да положь ей совместный банковский счет. Своего счета у нее нет, и вот— приспичило. И денег нет, а хочется. Когда-то у нее был счет; сердце разрывается, когда видишь, какими смехотворными суммами она оперировала, — 2 фунта 43 пенса, 1 фунт 71 пенс, 5 фунтов. Но счет все равно закрыли, ей так и не удалось туда ничего положить. Селина утверждает, что совместный счет необходим ей для ощущения собственного достоинства, самоуважения. Я возражал, мол, ее самоуважение и собственное достоинство и так неплохо поживают, при нынешней системе премиальных выплат и материального стимулирования. На мой взгляд, если девица на нуле, то у нее есть два способа самоутвердиться — либо метать все время заводки, либо постоянно строить козью морду, пока ты не капитулируешь. (Уйти они не могут — без гроша-то в кармане.) Метать заводки не в ее стиле — Селина прекрасно знает, что сразу схлопочет плюху (по крайней мере, схлопотала бы раньше, прежде чем я начал новую жизнь, главное теперь, чтобы она не пронюхала об этом начинании). А на то, чтобы постоянно строить козью морду, у нее не хватает терпения. Это долговременный проект. Так что Селина изобрела третий способ... Целую неделю она не притрагивалась к косметике, носила майку в пятнах муки и заляпанные овсянкой тренировочные, а спать ложилась с крем-маской на лице, в бигудях и театрально задрипанной ночнушке. Я так и не выяснил, секс был совсем снят с повестки дня (точнее, ночи), или как. У меня не хватило духу поинтересоваться.
Но позавчера я решил открыть-таки совместный счет. Под бесстрастно-бдительным оком Селины, нахохлившейся совершенно по-орлиному, я заполнил все бумаги. Тем утром она заявилась в койку в черных чулках, бахромчатом поясе с подвязками и атласным ремешком, шелковом болеро, муслиновых перчатках, цепочке поперек пузика и золотистой горжетке. Вынужден признать, я повел себя абсолютно по-свински. Через полтора часа она повернулась ко мне, так и не снимая ноги со спинки кровати, и сказала: «Делай со мной что хочешь, куда угодно». Вот это совсем другое дело, вот это я понимаю — самоуважение, собственное достоинство.
Вчера вечером, примерно без двадцати одиннадцать, я сидел в «Слепой свинье». Завтра в Америку. Я был в задумчивом настроении — самокопательском, душа нараспашку, философском, — нагрузился, короче, как следует. Селина отправилась повидать Хелль, эту ее подружку из бутика. У меня был готов для Селины подарок — новенькая чековая книжка. Посмотрим, насколько термоядерная будет реакция. Селина тоже готовила мне подарок — новые постельные прибамбасы, из тех, которыми Хелль торгует строго из-под прилавка. Я сидел себе, никого не трогал, пальцем не шевелил, даже не дышал — ни дать, ни взять рептилия, отражение специфического вкуса хозяина заведения по части домашних животных, — когда кто бы вы думали сел напротив? Тот самый тип, Мартин Эмис, писатель. С бокалом вина и сигаретой, а также с книжкой в мягкой обложке. Смотрелась та довольно серьезно. Он тоже, в некотором роде. Невысокий, плотный, волосы длинноватые... Обе двери пивняка были распахнуты, а за ними — ночь и духота. В начале лета почему-то всегда так — дни едва теплые, а ночи жаркие. Полный беспредел. Все позволено.
Как уже говорил, я ощущал прилив дружелюбия — так что зевнул, отхлебнул из своего стакана и прошептал:
— Миллион-то продали уже?
Он метнул на меня совершенно параноидальный взгляд— даже удивительно, насколько параноидальный. Собственно, парень и не виноват — в этом-то пивняке, где кругом сплошные турки, психи, марсиане. Все эти иностранцы... допустим, по-английски они не говорят — но земная ли вообще это речь? Больше похоже на радиопомехи, интерференцию. На сонар, писк летучих мышей, птеродактильское наречие, рыбье бульканье.
— Простите? — переспросил он.
— Говорю, миллион-то уже продали?
Он расслабился. Кривоватая улыбка, уклончивый прищур.
— Не шутите так, — сказал он.
— А если серьезно, сколько?
— Разумное количество.
Я икнул и пожал плечами. Снова икнул.
— Вот черт, — сказал я. — Извиняюсь.
Я зевнул и обвел взглядом заведение. Эмис опять уткнулся в свою книжку.
— А вы... — начал я. — Вы что, каждый день так и пишете? Рабочий график, все дела?
— Нет.
— Черт, ну что ж я так разыкался.
Он продолжил чтение.
— А вы... Ну, когда пишете, заранее все придумываете или, это... как пойдет?
— Ни так, ни так.
— На автобиографической основе, — проговорил я. — Ничего, кстати, вашего не читал. У меня вообще на чтение мало времени.
— Кто бы мог подумать, — отозвался он. И опять уткнулся в книжку.
— Кстати, — сказал я, — ваш папаша, он ведь тоже писатель? Наверно, легче так было?
— Конечно. Крепкая цеховая традиция.
— Чего?
— Закрываемся, — провозгласил мужик за стойкой. — Скоро закрываемся.
— О, выпить еще хотите? — спросил я. — Может, скотч?
— Нет, спасибо.
— Да и я уже, того, вполне нарезался. И баба моя скоро вернется. У нее, типа, деловой обед. В связи с ее бутиком. Пытается, это, инвесторов привлечь.
Он ничего не ответил. Я зевнул и с хрустом потянулся. Икнул. Вставая со стула, я зацепил коленной чашечкой угол столешницы. Эмисова рюмка шатнулась на ножке, как подброшенная в орлянку монета, но у него оказалась хорошая реакция, и почти ничего не расплескалось.
— Блин, — высказался я. — Ладно, Мартин, до скорой встречи.
— Несомненно.
— ...Чего-чего ты сказал?
Я вдруг понял, как меня раздражает его высокомерный тон, его загар или его книжка. Или то, как он пялится на меня на улице.
— Ничего, — ответил он. — А что такое?
— Как-как ты меня назвал?
— Никак.
— Я что, вру, что ли? Вру, да?
— Да успокойся, приятель, успокойся. Ты молодец, все у тебя получится. До скорой встречи.
— ...Ладно.
— Только береги себя.
— Ладно. Ну, Мартин, пока, — сказал я и на подкашивающихся ногах вписался в дверной проем.
Одиннадцать вечера — час беспредела. Полицейские в рубашках с короткими рукавами (все мы последнее время так ненавязчивы, так неформальны во всем, что касается преступности) стоят по шесть вокруг белых фургонов, финансовой скорой помощи с аккуратной красной полоской, обслуживание на поворотах с главной трассы, за кюветом. Где-то скапливалась шпана, уличные драчуны готовились начать свое шоу. Судя по всему, в прошлую субботу здесь была натуральная революция. Я обедал один у окна в «Бургер-бауэре» и ничего не заметил. По-моему, здесь что ни вечер, то полный беспредел. Всегда был и всегда будет. В одиннадцать вечера на Лондон обрушивается буря, массовое безумие, пей до дна и хватай, что плохо лежит... А вот и они опять. Не стесняйтесь, говорю я. Вам море по колено, а мне и подавно, живем только раз. Нечего стесняться.
Бей-круши.
— Усекла, Селина, — втолковывал я ей по окончании моего личного беспредела. — Слушай меня, и слушай внимательно. Пока меня не будет, чтобы юная леди сидела тише воды, ниже травы. Усекла? Чтобы никаких мне больше фокусов! Ты теперь, детка, на зарплате сидишь, и мое слово, черт побери, закон. Никто еще не объезжал Джона Сама на кривой, ясно? Никто!
— Ась? Ничего не слышу. Морду бы хоть от подушки оторвал.
— И пусть только кто-нибудь попробует меня надуть — сразу об этом пожалеет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63


А-П

П-Я