зеркала в ванную комнату италия 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


После шторма небо ярко-голубое, словно его выстирали. Остров — потухший вулкан, и прямо передо мной высится огромная гора с тремя вершинами. На отлогом берегу, усыпанном вулканическим пеплом, стоит тридцать рыбачьих хижин — только эти рыбаки и живут здесь. И нет ни одного чиновника. Чиновники, по рассказам островитян, приезжают сюда раз в год из Сацумы — с проверкой архипелага Рюкю.
Ничего не ведающие островитяне обещали, как только я немного окрепну, отвезти меня в Боноцу, но китайские матросы сказали, что им удастся починить руль на джонке.

Вот я и вернулся. Четыре дня назад мы покинули Кутиносиму, и наконец передо мной Япония. Япония, которую во имя Господа я должен покорить.
Вскоре на востоке показалась конусообразная гора. Она напоминала маленькую Фудзи. Не знаю ее названия. Море ярко сверкало под жарким солнцем, побережье ослепительно белое и безлюдное. За ним холмы, густо поросшие кустарником, точно джунгли.
Некоторое время джонка двигалась вдоль побережья на запад, и тут в тени утеса я увидел с десяток неказистых домишек рыбаков. На берегу сушились три лодки. Слева громоздились черные вулканические глыбы — это был причал. Здесь тоже — ни живой души. Похоже, что разразилась эпидемия и все жители в страхе бежали отсюда.
Китайцы уговаривали меня высадиться, но я колебался. Мне почему-то была неприятна тишина, окутавшая деревушку. Казалось, что в темных рыбачьих хижинах кто-то прячется и исподтишка наблюдает за каждым моим шагом. Я даже подумал, что кто-то уже тайно донес властям о моем прибытии. Я знал, как коварны и ловки японцы.
Прошло довольно много времени. Все точно оцепенело от жары. В конце концов я решился высадиться и сказал об этом китайцам. Джонка стала медленно двигаться к причалу, я стоял на носу с узелком в руках (тем самым, с которым не расставался во время шторма), но тут из-за восточного мыса появилось судно. На нем развевался флаг с гербом здешнего князя, двое чиновников неотрывно смотрели на нас.
Стало ясно, что им уже известно о нашей джонке. Я поспешно выбросил в море узелок, чтобы не обнаружили молитвенник и вино для причастия. Скажу им, что я купец, направляющийся в Боноцу, что мы попали в бурю, судно повреждено и поэтому нас отнесло сюда.
Они стремительно приближаются к нам. Скоро решится моя судьба, определенная Господом. На все Его воля. Воспойте Господу, вся земля; пойте Господу, благословляйте в гимне Его…

Я предал себя в руки Его. Это не было слабостью или отчаянием, а только неколебимой верой, которой научил нас Господь на кресте.
Меня схватили. Чиновники из Боноцу оказались не такими глупыми: мне не удалось обмануть их. Делая вид, будто поверили, что я купец, они посадили меня в тюрьму, пока не будет закончено дознание. В темнице уже было несколько человек, подозреваемых в принадлежности к христианству, и чиновники подслушивали все наши разговоры. Больной старик попросил соборовать его. Это и доказало им, что мы христиане.
Из тюрьмы в Боноцу меня перевезли в Кагосиму и там допрашивали до самой зимы, а после Нового года на судне отправили в Нагасаки. Сейчас я в Омуре, недалеко от Нагасаки. Из окна видно спокойное море.
Вместе со мной и японскими христианами здесь же находятся доминиканец отец Васкес и монах-японец Луис Сасада. Темница — это клетка из толстых бревен, в щели между ними можно просунуть два пальца; в углу дверь, через которую к нам входят стражники, — она, разумеется, на замке.
Когда меня водили на допрос, я увидел, что тюрьма окружена двумя рядами остроконечных кольев, а между ними посажены колючие кусты терновника, чтобы никто не мог проникнуть снаружи. За оградой — крытая соломой лачуга стражников, дом начальника тюрьмы и кухня.
Изо дня в день мы получаем лишь рис с приправой из овощей и свежую или соленую редьку, иногда соленую рыбу. Стричься и бриться нам не разрешают, и мы стали похожи на отшельников. Стирать и мыться нам не позволяют, поэтому мы заросли грязью, но хуже всего то, что и нужду мы вынуждены справлять здесь же. Из-за этого стоит страшная вонь — дышать невозможно. Никаких свечей нам не дают, и вечерами сидим в полной тьме.

От отца Васкеса и прочих узников я узнал, что преследования миссионеров после моего ареста стали особенно жестокими. Недалеко от той деревни, где скрывался отец Васкес, пряталось еще восемнадцать миссионеров. Хотя их осталось немного, они продолжали свою проповедническую деятельность, но большая часть из них скрывалась в пещерах, а если случалось остаться на ночь в доме верующего, то они прятались в тайнике между специально сделанными для этого случая двойными стенами.
— Я тоже много раз ночевал в таких закутках, — сказал отец Васкес. — Спал там весь день, а ночью покидал дом и шел в другой — у нас было твердое правило: ночевать в одном и том же месте лишь один раз. Придя в дом, куда меня пригласили, я прежде всего исповедовал больных, потом, когда собирались верующие, наставлял их и отпускал грехи. И это продолжалось до того часа, когда все дома должны были запираться.
Он был предельно осторожен, но власти Нагасаки тоже не дремали. Подобно тому как первосвященник Каиафа вознаградил Иуду за то, что тот предал Господа, японские власти вознаграждали доносчиков. А тех, кто укрывал у себя священников и монахов, казнили. Христиан подвергали страшным пыткам, не только чтобы заставить отречься от веры, но и чтобы принудить их выдать скрывающихся миссионеров.
— Самое ужасное, — говорил отец Васкес, — что мы уже не можем верить даже своей пастве. Мы всегда опасались, что те, кому мы верили, отрекутся от нас. Поэтому я и верующим не рассказывал, где скрываюсь. Я знаю священников, которые были схвачены властями на следующий же день после того, как доверили свою тайну. Жить, никому не доверяя, — это был сущий ад.
Я спросил, жив ли мой старый товарищ отец Диего. Я не мог забыть этого беспомощного, но добрейшего человека с красными, точно заплаканными, глазами.
— Отец Диего заболел и умер, — сказал Луис Сасада. — Это случилось, когда нас собрали в Фукуде, недалеко от Нагасаки, чтобы выслать из страны. Могилы нет. Чиновники сожгли труп и пепел бросили в море. Они делают это для того, чтобы в Японии не осталось даже праха тех, кто был христианином.
— Наверное, нас тоже скоро сожгут и пепел бросят в море…
Я покорно приму любую судьбу, уготованную мне Господом, подобно тому как плод вбирает в себя ласковые лучи осеннего солнца. Я не воспринимаю близкую смерть как поражение. Я сражался с Японией и ею же повержен… В памяти моей воскрес образ старика, сидевшего в бархатном кресле. Наверное, он думал, что победил нас. Но ему никогда в жизни не понять смысла того, что смерть Господа нашего на кресте перевернула мир. Видимо, он считает, что все вернется на круги своя, когда меня сожгут, а пепел бросят в море. Но это будет только началом. Подобно тому как смерть на кресте Господа нашего Иисуса явилась началом всех начал. Я превращусь в один из камней, которыми рано или поздно будет замощена японская трясина. Когда-нибудь уже другой миссионер, стоя на этом камне, превратится в еще один камень на японской трясине.
В темноте я молился за Хасэкуру и Ниси, с которыми расстался на Лусоне, за покойного Танаку. Где сейчас Хасэкура и Ниси, что с ними? Не знаю. Не знаю и того, сохранили они в своем сердце хоть капельку христианской веры или нет. С каждым днем меня все сильнее охватывает желание просить прощения за мои грехи перед ними — пусть они и проистекали из самых добрых побуждений и уверенности в своей правоте.
Я и впрямь прибегал к обману, уговорам, посулам, использовал их в собственных целях. Я и христианство заставил их принять ради своих честолюбивых целей. Но ведь благодаря этому они теперь воедино связаны с Господом. Одно это — великое утешение для меня. И поэтому вместе с глубоким раскаянием меня охватывает чувство радости. Господь не покинет их!
Господи, не оставляй Хасэкуру, Ниси и Танаку. Лучше возьми мою жизнь во искупление того, что я совершил. И, если это возможно, сделай так, чтобы они поняли, что все мои помыслы были чисты — я хотел нести свет их стране, Японии.

Отец Васкес заболел. Он уже давно говорил, что чувствует себя скверно, а три дня назад у него началась рвота, и он уже не вставал с постели. Я попросил, чтобы ему дали лекарство, но стражник принес лишь глиняный чайник со сваренными кореньями, а врача позвать отказался. Нам с Луисом Сасадой пришлось прикладывать ко лбу отца Васкеса полотенце, смоченное в грязной воде, чтобы его не так мучил жар.
Если нас казнят не скоро, то рано или поздно мы тоже заболеем. Хотя я готов к такой судьбе, временами страх смерти острой иглой пронзает сердце. Я в отчаянии, но все же не забываю, что и Господу был ведом страх близящейся смерти. Я все время думаю о Его страданиях. Пытаюсь представить себе, как Иисус, предчувствуя смерть, преодолевают страх.
Господь предсказал ученикам свою смерть:
«Крещением должен Я креститься, и как Я томлюсь, пока сие совершится».
«Какие же страдания придется мне вынести, пока сие свершится» — эти Его слова служат мне великим утешением.
Однако Господь, умерев, преобразил мир. Я, отдав жизнь Японии, пролив кровь за Японию, стану частицей этого мира.
«Я свет миру». Это тоже слова Господа.
Япония, я тоже нес тебе свет. Тебе, занятой лишь мирскими благами и мирским счастьем. Тебе, проворной как ящерица, добывающая пищу.
Япония, я пришел дать тебе свет. Сейчас тебе не понять, почему я сел на корабль и приплыл к тебе. Я снова пришел к тебе, чтобы умереть, — сейчас ты вряд ли способна понять, почему я это сделал. Сейчас ты вряд ли способна понять, почему Господь наш Иисус пришел в Иерусалим, где его поджидали враги, и принял смерть на Голгофе.
Но Господь никогда не покинет тех, кто хоть однажды произнес Его имя. Господи, не оставляй Японию. Лучше возьми мою жизнь во искупление того, что я совершил, и спаси эту страну.

Страх смерти. Днем, ухаживая за отцом Васкесом, я убежден, что готов принять любую судьбу, но с наступлением ночи — стражники не дают нам даже свечи — я слушаю во тьме, пропитанной вонью, стоны отца Васкеса — и душу разрывает страх смерти, разрывает острыми когтями. Я обливаюсь потом. Потом, подобным крови. Отче мой! Если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить ее, да будет воля Твоя!

Страх смерти. Поздно ночью отец Васкес умер. Жалкая смерть, совсем не подобающая этому выдающемуся проповеднику, приехавшему в Японию нести Слово Божье. Я и монах Луис Сасада проснулись от его звериного воя и стонов. Это были последние звуки, с которыми он оставил мир живых для вечной жизни. Я в темноте закрыл ему глаза (слава Богу, что не видел их) и стал читать молитву. Ту же, которую читал над телом индейского юноши и Танаки…
На рассвете стражники завернули тело в циновку и унесли. Торчавшие грязные руки и ноги были тонкие как спицы. Вместе с Луисом Сасадой мы смотрели, как выносят тело отца Васкеса, и вдруг я постиг всю убогость земной жизни; это было как откровение свыше. Наша жизнь, сколько бы мы ни приукрашивали ее, сколько бы ни обманывали себя, жалка, как это грязное тело отца Васкеса. Даже Господу не удалось избегнуть мерзости этой жизни. Он принял смерть, покрытый потом и пылью. И смерть Его осветила земную грязь.
Я сейчас думаю даже, что все испытания, выпавшие на мою долю, ниспосланы Господом, чтобы я собственными глазами увидел и прочувствовал это. Думаю, что Господь хотел этого, чтобы уничтожить, — я взглянул жизни в глаза, чтоб я сам разрушил все то, что приукрашивал. Подобно тому как Его смерть осветила весь мир, моя смерть должна осветить Японию…
Тело отца Васкеса будет сожжено, и пепел брошен в море. Та же участь постигла многих миссионеров в Японии.

Сегодня нас снова допрашивали. Скорее даже не допрашивали — чиновник из Нагасаки предлагал отречься от христианства (японцы называют это «поворотом»). Но он и сам был уверен, что мы не совершим «поворота», мы и в самом деле не собирались этого делать. Но сегодня он выяснял у меня совсем другое. Он спрашивал, от чистого ли сердца приняли христианство Хасэкура и Ниси, совершавшие вместе со мной путешествие. Я, заботясь об их безопасности, ответил:
— Они приняли христианство ради выполнения возложенной на них миссии.
— Значит, их нельзя называть христианами? — спросил чиновник, пристально глядя мне в глаза,
Я промолчал. На человеке, принявшем крещение, почиет Божья благодать. Посмотрев на меня, он что-то записал на листе бумаги.
— Не кажется ли тебе… что твой поступок безрассуден? — Уже собравшись уходить, чиновник с состраданием посмотрел на меня. — Если бы ты спокойно сидел на своем Лусоне, ты мог бы еще послужить христианству и людям… Вместо этого ты приезжаешь в Японию, чтобы тебя сразу же схватили и казнили, — какой в этом смысл? Это же просто безумие.
— Нет, не безумие, — ответил я улыбаясь. — Таков уж мой неуемный нрав. Это похоже на то, что буддийские монахи называют кармой. Да, это именно карма. Так я себе представляю. Но я верую, что Господь возьмет мою жизнь во благо Японии.
— Как может Бог взять твою жизнь для Японии? — удивленно спросил чиновник.
— Ваш вопрос и есть ответ, — сказал я, подчеркивая каждое слово. — Вы назвали мой поступок безрассудным. Что ж, я вас прекрасно понимаю. Но почему же я, зная заранее, что задумал глупое дело, все же вернулся сюда? Зачем я совершил то, что кажется вам безумием? Я ведь сознавал это. Неужели я приехал в Японию лишь затем, чтобы просто умереть? Задумайтесь над этим. Одно то, что я умру, заставит вас задуматься над этим вопросом, это и есть смысл моей жизни.
— Не понимаю.
— Я жил… так или иначе я жил. И ни в чем не раскаиваюсь.
Чиновник молча вышел. Возвращаясь в тюрьму, я попросил стражника позволить мне посмотреть на море, он не возражал. Стоя у частокола, окружающего тюрьму, я неотрывно смотрел на зимнее море.
Море сверкало в лучах послеполуденного солнца. В нем было разбросано несколько совершенно круглых островков.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39


А-П

П-Я