ido showerama 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Они бешено обрушивались на корабль, шпангоуты трещали. Посланники, приготовившись к самому худшему, в своей каюте натянули между опорами веревку, а Самурай привязал к спине шкатулку с посланиями Его светлости и повесил на пояс меч. Чтобы избежать пожара, все светильники были погашены, и поэтому, хотя ночь еще не наступила, в каюте было полутемно.
Качка стала угрожающей. Казалось, намертво закрепленный груз пришел в движение. В большую каюту, видимо, проникла вода — купцы с криками отступали под ее напором. Слышались тихие молитвы морскому дракону, которые они возносили, уцепившись за веревки, перетягивавшие тюки и ящики. Самурай и остальные посланники, как только корабль накренялся, хватались за веревку, что помогало им удерживаться на ногах. Тьма в каюте сгущалась. Молитвы морскому дракону едва доносились из большой каюты, а через некоторое время они умолкли, и оттуда вдруг послышались не то вопли ужаса, не то крики о помощи. Там вышибло окно, и вода ворвалась внутрь. Двоих стоявших у самого окна волна сбила с ног и швырнула на ящики с грузом. Они вытянули руки, изо всех сил стараясь ухватиться за веревки, но в этот момент корабль накренился и вода устремилась наружу. Люди, находившиеся в трюме, сталкиваясь друг с другом, ударялись о ящики, их валило с ног. В это время из дальнего конца коридора донесся страшный грохот.
Команд капитана и его помощников никто уже не мог разобрать. Волны, вздымаясь высоченными горами, обрушивались на корабль.
Мощный поток смыл все находившееся на палубе; ударяясь о мачты, он образовывал водовороты, а затем через люки бешено устремлялся в чрево корабля. Один из матросов, сбитый с ног, ухватился за леер и с трудом встал, но тут накатившийся следующий вал снова повалил его на палубу, и он тут же с головой был накрыт волной.
И в каюте посланников, и в большой каюте, где вода доходила уже до колен, японцы беспрерывно падали, ползли, снова поднимались, и все это сопровождалось криками и ругательствами. Тяжелые тюки и ящики все время двигались из стороны в сторону, словно в них вселился злой дух. Забыв о строжайшем запрете капитана, японцы устремились было на палубу, чтобы там искать спасения, но у самого трапа их отбросило назад мощным водопадом.
Наконец через четыре часа корабль вышел из полосы шторма. Волны еще бушевали, но через палубу уже не перекатывались. Она была завалена обрывками снастей, обломками мачт. Нескольких матросов смыло за борт, отовсюду слышались стоны. В большой каюте невозможно было находиться, не выкачав воду, поэтому обессилевшие, вымокшие как мыши японские купцы провели ночь, улегшись вповалку в кубрике испанской команды, в грузовом трюме, в коридоре. Ни у кого не было даже сил помочь друг другу; точно мертвые, одни сидели, опершись о стену, другие лежали ничком на полу, и лишь один-единственный человек — Веласко — ходил между ними, оказывая помощь раненым.
Наконец наступило утро. Шторм кончился, и горизонт чудесно преобразился из багряного в золотистый. Золотой блеск неба все разрастался, посветлело и море. Кроме ударов волн о борта, ничего больше не было слышно. «Сан-Хуан-Баутиста», с единственным изодранным парусом, тихо бороздя покрытое рябью море, в лучах утреннего солнца казался призраком — на нем словно не было ни живой души, молчал и судовой колокол. Измотанные духовно и физически, испанцы и японские матросы, устроившись как придется, спали мертвым сном.
Незадолго до полудня Самурай, собрав последние силы, покинул мокрую каюту, чтобы поискать Ёдзо и остальных своих людей. Каюта посланников была дальше от трапа, чем большая, и расположена выше уровня коридора, поэтому обрушившийся поток не причинил ей столь уж значительного ущерба, а главное — послания Его светлости, к счастью, нисколько не пострадали. Пройдя по коридору, где воды было по щиколотку, и спустившись вниз, он увидел купцов, лежавших вповалку так плотно, что просто некуда было ступить. Увидев Самурая, они чуть приподнялись, но поздороваться как следует были не в состоянии. Некоторые вообще не проснулись, другие, чуть приоткрыв глаза, бессмысленно уставились в одну точку, не понимая, что происходит.
Грузовой трюм тоже был забит людьми, и среди них Самурай увидел Ёдзо и его товарищей, лежащих ничком на полу. Переступая через головы и тела, он стал звать их: Ёдзо, Итискэ и Дайскэ с трудом поднялись, и лишь Сэйхати остался лежать, не пошевельнувшись. Прошлой ночью он сильно ударился грудью о ящик и, упав в мутный поток, потерял сознание, хорошо, что товарищи вытащили его оттуда, а то бы захлебнулся.
— Господин Веласко оказал ему помощь. — Ёдзо потупился, боясь, что его слова могут не понравиться хозяину. — Он пробыл с ним до самого утра.
Самурай помнил, что в прошлый шторм Веласко отдал свою одежду Ёдзо. Видимо, и Ёдзо испытывал благодарность к чужому ему человеку — южному варвару, который так заботливо отнесся к нему. Самураю стало стыдно. Веласко сделал то, что надлежало сделать ему, их хозяину.
Рядом с Ёдзо лежал предмет, похожий на четки. Ёдзо сказал, что это четки и оставил их здесь вчера Веласко.
— Господин Веласко… — Ёдзо оробел, будто его хозяин заметил что-то дурное, — пользовался ими, чтобы молиться за Сэйхати и остальных.
— Я вам вот что хочу сказать, — возвысил голос Самурай. — Я благодарен господину Веласко, но вы не должны слушать его христианских проповедей.
Ёдзо и его товарищи промолчали, и Самурай, понизив голос, чтобы лежавшие рядом купцы ничего не услышали, продолжал:
— Купцы слушают его рассказы о Христе ради успешной торговли в Новой Испании. Они должны знать христианское учение, чтобы вести свои торговые дела. Но вы не купцы. И поскольку сопровождаете меня, Хасэкуру, не должны следовать учению Христа.
Сказав это, он тут же вспомнил слова Тюсаку Мацуки. Тот говорил об одержимости Веласко. Говорил, что Веласко демонстрирует свою доброту, чтобы скрыть одержимость. Говорил и о том, что нужно постараться не попасться на удочку этих южных варваров. Самурай не до конца понимал смысл сказанного Мацуки, но боялся, что его люди действительно поверят Веласко.
— Ухаживайте за Сэйхати. Обо мне можете не беспокоиться.
Самурай сказал несколько слов Сэйхати, чтобы подбодрить его, но тот был даже не в силах ответить. Перешагивая через людей, Самурай вышел в коридор и поднялся на палубу, залитую солнцем.
На море царил покой. Мачты отбрасывали черные тени. Легкий ветерок дул в лицо. Приятно ласкал ослабевшее тело. По указанию испанцев японские матросы, поднявшиеся на палубу, чинили снасти, ставили потрепанные бурей паруса. Волны ослепительно блестели, временами между ними проносились летающие рыбы. Самурай присел в тени мачты и вдруг заметил, что держит в руке четки. На четках, сделанных из плодовых косточек, висел крест, на котором была вырезана фигура худого обнаженного человека. Глядя на этого человека, обессиленно раскинувшего руки, обессиленно склонившего голову, Самурай не мог понять, почему Веласко и вообще все южные варвары называют его Господином. Самурай мог назвать господином лишь князя, но Его светлость не прожил столь диковинную жизнь и не выглядел жалким. Самураю христианская религия представлялась странной хотя бы потому, что молиться надо было такому худому, жалкому человеку.
Самурай увидел непристойный сон. В сырой, темной комнате своего дома в Ято он лежит в обнимку с женой, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить детей. «Я должен идти», — говорит Самурай, который в отличие от остальных посланников все еще оставался в Ято, не в силах оторваться от обнаженного тела жены, хотя отплытие корабля Совет старейшин назначил на следующий день. «Мне давно пора уходить», — повторяет он беспрестанно. Но Рику прижалась лицом к его потной груди. «Даже если ты поедешь, — шепчет жена, задыхаясь, — это ничего нам не даст. Земли в Курокаве все равно не вернут». Оторвавшись от жены, Самурай спрашивает взволнованно: «Дяде это тоже известно?» Увидев, что Рику кивнула, он вскакивает. И тут же просыпается.
Самурай почувствовал себя оплеванным. Из угла каюты, все еще сырой после бури, слышался переливчатый храп. Храпел Танака. Неужели это был сон? — вздохнул Самурай. Он понял, что сон навеян сохранившимися в его сознании словами Мацуки, сказанными им несколько дней назад. Самурай ничего не рассказал ни храпевшему теперь Танаке, ни Ниси о том, что услышал, он боялся, что они поверят Мацуки.
«Нет, ни господин Сираиси, ни господин Исида не могли сделать такое», — сказал себе Самурай, поправляя набедренную повязку.
Он снова закрыл глаза, но заснуть никак не мог. Перед ним отчетливо всплыли веселые лица играющих во дворе детей, профиль Рику. Он воскрешал в памяти свой дом, комнату за комнатой. Чтобы заснуть, он попытался вспомнить пейзажи Ято. Еще покрытые тающим снегом горы и поля…

Второй шторм сильно потрепал корабль. «Сан-Хуан-Баутиста» потерял мачту, парус и шлюпку, внутрь попало много воды, на палубе валялись обрывки снастей. Мне поранило лоб, но не серьезно. И испанская команда, и японские матросы целыми днями не покладая рук откачивают воду. Однако наши беды не идут ни в какое сравнение с теми, которые пришлось пережить девяносто три года назад капитану Магеллану и его кораблю в том же Тихом океане, где мы сейчас находимся. Магеллан и его товарищи не имели пищи, вода протухла, я слышал, что они ели даже корабельных крыс и куски дерева. К счастью, у нас еще есть бочки с водой, и в пище тоже мы пока недостатка не испытываем. Правда, прошлой ночью из-за шторма мы потеряли в море нескольких японских матросов, а в большой каюте появились раненые и больные. До самого утра я не как переводчик, а как священник оказывал помощь пострадавшим японцам.
Среди раненых в особенно тяжелом состоянии пожилой купец Яхэй и Сэйхати — слуга Хасэкуры. Их придавило ящиками; Яхэй харкает кровью, у Сэйхати, безусловно, сломаны ребра. Я напоил обоих вином и сделал им компрессы; они совсем ослабели, даже говорить не могут. Боюсь, довезти их живыми до Новой Испании не удастся.
Хотя мы покинули Японию всего месяц назад, у меня такое чувство, что мы плывем уже несколько месяцев. Мое нынешнее плавание не особенно отличается от того, которое мне пришлось проделать тринадцать лет назад, когда я впервые отправился на Восток, а беспокойство, все сильнее овладевающее мной, объясняется скорее всего тем, что мне не терпится как можно скорее выполнить свой план.
Вечером, после богослужения на палубе, я, словно проникнув в неведомые души посторонних мне людей, понял наконец, почему мне хочется снова вернуться в Японию, почему я так привязан к этой стране. Разумеется, не потому, что японцы религиознее других народов Востока и потому восприимчивы к истине. Напротив, во всем мире не найдется другого народа, который бы, обладая восприимчивостью и любознательностью японцев, так решительно, как они, отвергал бы то, что воспринимается ими как бесполезное, ненужное в этом бренном мире. Даже делая какое-то время вид, что прислушиваются к учению Господа, они поступают так только из стремления укрепить свою военную мощь и приумножить богатства. Меня не единожды охватывало в этой стране чувство отчаяния. Японцы слишком привержены мирским благам и совсем не думают о вечности. Тем не менее именно это разжигает мое проповедническое рвение. Мне предначертано возвратиться в Японию только во имя того, чтобы преодолеть все трудности, встающие на пути приручения этих диких, неподатливых зверей. В моих жилах течет кровь деда, завоевавшего Вест-Индию и снискавшего благосклонность короля Карла V. Я унаследовал кровь и Васко де Бальбоа, моего двоюродного деда по материнской линии, — он был правителем Панамы. Мои предки — гордость нашей семьи — покоряли страны огнем и мечом, а я хочу покорить Японию Словом Божьим. Во мне течет их кровь — кровь моих предков, и да поможет мне Господь отдать свою кровь во благо Японии…
Ярко светит луна. Ночное море сверкает. В десять часов тушат все фонари, кроме самых необходимых, на освещенной лунным светом палубе отчетливо виден каждый, самый мелкий предмет.
«Господи, сделай меня пастырем людей этой страны. Прими мою кровь во благо Японии, как Ты отдал свою во благо людей».
В течение ночи состояние раненых ухудшилось. Из большой каюты наконец удалось вычерпать воду, и часть японцев, которым все это время приходилось жить в коридоре, смогли вернуться в нее, но этих двоих тронуть с места нельзя.

После полудня купец Яхэй умер. Вслед за ним умер Сэйхати, слуга Рокуэмона Хасэкуры. Японцы до самой смерти своих товарищей стояли рядом с ними и негромко читали сутры, рассказывая, что их ждет в «гокураку» — по-нашему, в раю. Таков обычай. Товарищи Сэйхати провожали его в последний путь, горестно склонив головы, а их хозяин Хасэкура со слезами на глазах накрыл мертвеца кимоно и читал сутры. Этот невидный посланник, кажется, весьма добр к своим людям.
По приказу капитана усопшие были преданы морю. Все японцы, как и во время экзекуции, собрались на палубе, выстроилась там и испанская команда. Послеполуденное море было спокойное, но печальное. Обычно в таких случаях капитан или священник, находящийся на борту корабля, читает молитву, но поскольку японцы не христиане, Монтаньо и я препоручили им церемонию прощания.
Один из купцов, видимо сведущий в буддийском учении, прочел несколько сутр, прозвучавших для меня как какое-то заклинание, остальные вторили ему; после этого усопших предали морю. Волны поглотили их, печальное море осталось невозмутимым, будто ничего не случилось, и, после того как все покинули палубу, лишь Хасэкура и его люди еще долго оставались там. Наконец и они спустились вниз, оставив одного Ёдзо, который подошел ко мне, с любопытством наблюдавшему за происходящим.
— Вы помолитесь за Сэйхати? — нерешительно спросил он меня. — Очень прошу вас.
Я удивился и, чтобы выведать, почему он обратился ко мне с такой просьбой, ответил:
— Христианская молитва помогает лишь христианам, а вам она может доставить лишь тяготы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39


А-П

П-Я