https://wodolei.ru/catalog/mebel/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Лица я этого не помню, но принадлежит оно красавице.
Гудит автомобиль! В замешательстве я схожу на обочину. Лицо красавицы расколола трещина. Тихая музыка прекратилась.
Память у меня украдена, так кто же я, падший ангел? Даже этот заброшенный город выглядит частью моей амнезии. Пустые улицы, все в щелях и просветах. Видимость прекрасная. Вот как выглядят «спальные районы», о которых раньше я только слышал. Без машины никуда не доберешься. В пейзаж такого города очень хорошо вписываются картофельные чипсы и кока-кола.
Порывшись в карманах брюк, я обнаружил, что шесть тысячеиеновых купюр, которые я запихал туда, бесследно исчезли. Выходит, поездка на «скорой помощи» обошлась в шесть тысяч иен? Впрочем, украденную память и за десять тысяч иен не вернешь.
Страшно мне что-то, Микаинайт. Спрятаться бы где-нибудь на некоторое время.
– Нам с тобой спрятаться негде. Вон впереди вывеска мотеля. Зайдем туда? Может, на кровати с водяным матрасом приснится что-нибудь хорошее. Не переживай. Этот кошмар скоро кончится. Впереди нас ждет сплошное везенье. Take it easy! Давай поймаем тачку. До мотеля два километра. Пусть подвезут.
– Тебе-то хорошо. Ни боли, ни усталости не чувствуешь.
– Что ты завелся? Сам зовешь меня, только когда тебе плохо. А как радоваться, так в одиночку.
– Начинается паранойя. Ладно, не будем ссориться. А то устанем.
На автобусной остановке стояла телефонная будка. Я побежал к ней, как будто увидел дом родной. Точно, есть способ. Открою телефонную книгу и поищу знакомых, подруг и друзей, братьев и сестер среди трех сотен абонентов от А до Z. Глядишь, что-нибудь придумаю. К сожалению, попадались те, чьих лиц и голосов я никак не мог вспомнить. Кто бы это мог быть? Извините, забыл. Но есть же в мире люди, которые заканчивают свою жизнь, спрятавшись в тень. Грустно, но правда. Да, и со мной может приключиться такое. Если исчезнут те, кто меня знает, то и мне придется раствориться в одиночестве.
Раз в год, когда я беру новую телефонную книгу, я обязательно заношу фамилии в свой список. Все, с кем я встречался до сих пор, живут в нем. И те, о ком я навсегда забыл, и те, кто навсегда забыл обо мне. Этот список спрятан в потайной коробке коляски. Только с его помощью можно увидеть невидимую паутину, которую я соткал в Нью-Йорке и Токио.
Я рассеянно уставился в телефонную книгу, фамилии и имена точными иероглифами отпечатывались у меня в голове и теперь отзывались болью, по форме совпадающей с их написанием. Машинально я положил телефонную книгу в карман. И вздохнул – то ли от жалости к себе, то ли от вселенской тоски, то ли от досады. Все, что я делал до сих пор, умещалось в этой телефонной книге, сожги ее – и кто я такой? – обычный бомж, да и только. От этих мыслей сил становилось все меньше. Захотелось стать волком-оборотнем, крушить все что ни попадя, вцепляться зубами в случайных прохожих. Превратиться бы в пар, подобно воде, становиться то облаком, то дождем, то рекой. Голова, раскалывающаяся от боли, и изможденное тело – что может быть большей обузой? Обернуться бы кем-нибудь, вселиться бы в кого-то здоровенького, подобно духу-хранителю. А, Микаинайт?
– Да что ты, человек – существо совершенной формы. Я тебе завидую. Можешь сексом заниматься, детей делать, жратву вкусную лопать…
– Дурак ты. Знаешь, как притяжение давит? А-а, надоело мне всё.
– Ничего не поделаешь. Опять начнешь всё с начала?
– Когда ничего не клеится, только сном можно привести себя в чувство.
Таким образом, я кое-как пешком протопал два километра до мотеля, использовав энергию из запасного бака. Мотель под названием «Запретный город» оказался заброшенным. Проклятье, на что мне сдался заброшенный мотель. Постепенно я начинал превращаться в волка. Если не направить свою злость вовне, то могу и себя покалечить. И тут вижу – как на заказ валяется на земле кусок бетона, килограмм на десять. Чтобы освободиться от переполнявшей меня энергии, я поднял его и швырнул в окно, забитое досками. Доски разлетелись, стекло разбилось вдребезги. Я просунул руку в окно, открыл замок и вторгся в «Запретный город». Все номера были открыты. Кровать с водяным матрасом, рекомендованная Микаинайтом, находилась в 205-м номере, но матрас прохудился и из водяного превратился в водный. В 209-м номере я обнаружил вращающуюся кровать, которая не вращалась. Она была не очень пыльной, и я решил поспать на ней. В номере была ванна и туалет, но воды не было. Пол во многих местах вздулся, пятна на потолке очертанием напоминали Австралию.
Я запер дверь изнутри и лег на кровать. Закрыл глаза и очутился в полевом госпитале на линии фронта. Солдат, мучающийся головной болью, во сне обнимает медсестру. Я зевнул, выдохнул, а на вздохе уже погрузился в сон.
Я лежу на боку, привязанный к платформе грузового поезда, точно бревно. Поезд движется, мне видна только правая сторона. Направляясь к городу, поезд минует леса, туннели, поселки. Число провожающих все увеличивается. Брюк на мне нет. Трусы трепещутся на ветру, открывая то, что под ними. При этом на мне почему-то надеты носки. Практически я выставлен на всеобщее обозрение. Эй, поезд! Прибавь оборотов! – молю я изо всех сил. Он же, как назло, неизвестно зачем, останавливается на вокзале.
Ко мне подбегают дети.
Hey you brats. Leave me alone.
Что ни говори этим жестоким тварям, не понимают. Я пытаюсь перейти на японский, но у меня не получается. Один умник достает линейку из ранца и начинает шебуршить ею у меня в трусах.
Fuckin, stop it!
Другой прикрепляет к краю моих трусов зажим для бумаг. К нему привязана веревка. Поезд трогается, трусы начинают съезжать. И вот я в одних носках с голым задом.
Поезд трясет на стыках рельс, и мой пенис постепенно твердеет. Наконец поезд въезжает в город. Машинист хочет сделать из меня посмешище. Он нарочно останавливается у платформы, где полно людей, ожидающих электричку. В одно мгновение вокруг меня собирается толпа. Бесстыжие, стоят и пялятся. Ничего не остается делать, как прикинуться мертвецом. Точь-в-точь как голый труп в нижней части картины Делакруа «Свобода на баррикадах». Но разве бывают трупы с эрегированным членом?
Ко мне подбегает патологически жирная тетка, тяжело дыша, задирает юбку и стаскивает с себя колготки. Начинается секс. А точнее – онанизм с использованием моего пениса. Образуется очередь из домохозяек с покупками, сотрудниц офисов, студенток университета – все мечтают о том же, что и толстуха. Я смотрю на их лица, и мне делается плохо. Их мышцы расслаблены, как у мертвецов.
В этот момент я почувствовал сильное щекотание между ягодицами. За моей спиной образовалась очередь из мужиков со спущенными штанами. Невыносимо. Если у них нет никакого стыда, то и мне незачем съеживаться от смущения. Я перестал корчить из себя труп. И заорал:
– Go to hell!
Поезд пришел в движение. Где он остановится дальше, мне неизвестно. Лучше бы в таком месте, где понимают мой язык.
Тут вернулся Микаинайт, и я проснулся. Сонное состояние еще не покинуло меня, отдаваясь тяжестью в спине и пояснице.
– Микаинайт, сегодня опять кошмар.
– Похоже на то. Лицо у тебя изможденное.
– Я хотел проснуться, когда ко мне подвалила толстуха. Но все-таки хорошо, что я досмотрел до того момента, когда избавился от стыда.
– Какой увлекательный сон, Мэтью. Вспоминаются те деньки, когда мы только-только приехали с тобой в Токио.
– Я что-то такого позора не припомню.
– Да то же самое было. Токио поимел тебя. Может, поспишь еще, другой сон посмотришь?
Я бросил взгляд на часы. Было уже три пополудни. Нет смысла оставаться здесь надолго. Поесть нечего, кроме того, меня беспокоил лай, доносящийся издалека. Лаяла явно крупная собака. Часто в заброшенных гостиницах держат злых собак для охраны. Чтобы бомжи не вселялись.
Я быстренько собрал вещи, накинул на себя одежду и вышел из комнаты. Примерно к третьей неделе моей жизни в Токио я исчерпал все способы зарабатывания денег, и мне пришлось три дня ночевать под открытым небом. У собак нюх на бездомных. Только бродячие собаки любят бомжей. Собаки, у которых есть хозяева, преисполнены гордости от того, что являются достойными членами общества. Микаинайт, на третий день бездомной жизни меня так ужасно облаяли: страшно было пройти мимо собаки.
Ухожу из своего пристанища, собачий лай становится все громче, пронзительней. Без всяких сомнений, так лают, учуяв непрошеного гостя. Проклятье, засада со всех сторон. Я взял коляску в руки, чтобы не шуметь, побежал мелкими шажками, а потом опустил ее на землю и припустил, что есть мочи. К счастью, конфигурация здания облегчала мне бегство.
– Мэтью, ну точно, как первое время в Токио.
– Отстань. Сил никаких нет. Скорее хочу вернуться домой. Ни с кем не встречаться. Ни с кем не разговаривать.
– Ты вернешься к себе, залезешь под москитную сетку, а мне продыха не будет. Мотайся из одного сна в другой, от одного к другому.
– Ну, хорошо. Возьми себе выходной. Сходим поедим чего-нибудь вкусненького.
– Обойдусь. Лучше отдохни три-четыре дня, приди в себя. Не хочу говорить, но твоя жизнь последнее время – такой разброд и хаос… Ну, точно…
– Как три года назад, да?
Я зашел в магазин у дороги и попросил вызвать такси. Пока я ждал машину, поел лапши. Лапша была отвратительная. Через двадцать пять минут наконец-то пришло такси, и как только я сел в него, глаза почему-то заволокло туманом, и окрестный пейзаж стал казаться покрытым росой. Я закрывал и открывал глаза, тер их руками, а потом опять смотрел в окно. Машина двигалась сквозь мираж. Дорожные рабочие вибрировали в унисон буровой машине, их головы в касках, туловища, руки и ноги разлетались в разные стороны и терялись на сером фоне. Когда машина проезжала мимо стоящих по бокам дороги зданий-экспонатов, они осыпались, превращаясь в серый песок. По дороге текла река-призрак. Она показалась мне Гудзоном. Хоть бы смыло всё этой рекой!
3. Теория «ничего не поделаешь»

Не такой всемогущий, как деньги, но любимый
У мадам были способности к предвидению. Она знала заранее, что через неделю Манко примет ее предложение. Что отражалось в ее магическом кристалле? Приход на Землю Царя Страха? Или ей удалось увидеть Спасителя, бродящего по задворкам? Или же она смеялась над тем, как все деньги мира превращаются в клочки бумаги?
Последнее время рынок акций лихорадило. Курс иены резко упал сразу на пять пунктов, и Майко подумала: вот и началось падение Японии. Иногда даже мысли о деньгах вызывали раздражение. Она внезапно вспомнила кошмар 1987 года. После него где-то в уголках ее сознания постоянно шевелилось недоверие к деньгам. Периодически, подобно приходу менструации, Майко охватывало уныние, и все валилось из рук.
Во время малого кризиса 1987 года у Майко оказались вывихнутыми суставы, в нервной системе разрушились связи, кровеносные сосуды то закупоривались, то вдруг кровь по ним текла вспять. Майко уставала до изнеможения, но, уложив разгоряченное, вздрагивавшее от боли тело на кровать, она не могла ни уснуть, ни расслабиться. Подобно городу, подвергшемуся бомбардировке, ее тело было наполовину разбито. Она пыталась привести себя в чувство и восстановить в организме нарушенный порядок, но от этих попыток из головы летели искры, как будто в мозгу случилось короткое замыкание.
Точно такая же паника охватила и биржу ценных бумаг, и офисы компаний по ценным бумагам. И без того доведенные до крайнего напряжения брокеры носились в два раза быстрее, чем обычно, и кричали в два раза громче. Без преувеличения, здесь проходила линия фронта, и каждый бился не на жизнь, а насмерть. Только компьютеры, объявлявшие о продаже и покупке акций и фиксирующие сделки, были, как обычно, хладнокровны, а точнее – безжалостны.
Колонки акций в газете отражали полную неспособность дилеров принимать решения. Горизонтальная линия, беспристрастно указывающая на отсутствие сделок, напоминала смерть мозга. У большинства биржевых акций мозг в тот день не работал.
На следующий день после обвала покупки возобновились, но акции забыли о соответствующей им цене, одни важничали, другие съеживались, и в течение нескольких дней продолжался хаос роста и спада.
Кто-то в панике восклицал: повторяется кошмар 1929 года! Но кризис 1987 года был более запутанным и странным.
В 30-е годы все страны возмущались, негодуя на биржевую игру под названием «война», призванную дать максимальную жизнь экономике. Это напоминало юношу, больного туберкулезом, в котором вспыхивает последняя искра жизни, несмотря на то что отведенное ему время тает с каждым днем. Война – идеальная пора для юношеской расточительности. Кризис 1929 года, как туберкулез, окрасил действительность в романтические тона.
Но малые кризисы 1987 года не несли в себе ничего романтического. Кризис, не приводящий к смерти, похож на болезнь Меньера или на ревматизм. Будущее покрыто мраком, страдаешь от нескончаемой морской болезни, от пронзающей боли в суставах и ноющей боли в мышцах, остается только брести по безбрежной пустыне, еле передвигая ноги по песку. Наверняка знаешь только одно: умереть ты пока что не умрешь, а может статься, и потом тоже. Все, как живые трупы, плавают в застывшем времени пустыни.
Но, хотя конца не видно, все заранее ощущают его на своей шкуре. Такой кризис подобен вихрю песчинок во время бури в пустыне. Нам дозволено только принимать за праздник эту войну вокруг денег, в которой никто не погибнет.
На самом деле, однако, кризис был похож на мираж. Настоящая причина падения акций так и не была найдена, в полном замешательстве все гадали о том, что же в действительности произошло. Не было череды банкротств, не наблюдалось тенденции ухудшения деятельности компаний.
Мятые клочки бумаги властвовали над людьми, сводили их с ума. Бумажки, которые легко превращались в землю, платья, бифштексы, бумажки, которые опьяняли, воплощались в голых женщин. Не золото и серебро, а бумага и пластик. Сами по себе они представляли имитацию золота и серебра. Эти бумажки и полоски пластика прятались в карманах, согревались телом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40


А-П

П-Я