https://wodolei.ru/catalog/dushevie_ugly/s_poddonom/80na80/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Нашли ли они Хатиба? Если я его хорошо знаю — нет, не нашли. Имея запас времени в начале, теперь он уже укрылся, причем неподалеку.
Но каждый раз, возвращаясь к лугу, он будет подвергаться опасности.
Во мне нарастало отчаяние. Что я смогу сделать? Куда бы я ни обращал глаз, повсюду были стражники, тощие и свирепые люди, фанатично преданные Старцу Горы.
Открылась дверь, вошел человек и остановился в тени. Он стоял, присматриваясь ко мне.
— Давно не виделись, Кербушар.
Вот и конец моей личине. С этой фразой Ибн Ибрагим умер.
Потом он вышел на свет, я же сделал полшага вперед — и остановился, окаменев от изумления.
Махмуд!..
Однако это был уже другой Махмуд, он изменился. Он погрузнел, черты лица огрубели, взгляд стал жестче.
— Да, — согласился я, — времени прошло много.
Он жестом пригласил меня сесть, я скрестил ноги и уселся на подушку, тщательно устроив меч так, чтобы рукоять была у меня под рукой. Он заметил это — и усмехнулся.
— Меч тут бесполезен, Кербушар. У меня тысяча вооруженных воинов. Ты и пошевелиться не сможешь, если я того не пожелаю.
— А я так думал, что ты на службе у принца Ахмеда…
— У этого дурака! Он меня прогнал.
— А что же ты такого наделал? Попытался подступиться к Азизе?
У него по лицу пятна пошли от гнева, и я понял, что угадал. Махмуд верил, что она флиртовала с ним, когда узнала меня тогда, в Кордове…
Тогда он был человеком тщеславным, слабым. Теперь он стал старше, неизмеримо сильнее, однако тщеславен по-прежнему… а может быть, и слаб по-прежнему.
— Теперь это неважно, — произнес он самодовольно, — они мертвы.
— Мертвы?!
Его зубы оскалились в гримасе, которая должна была обозначать улыбку, но слишком в ней было много ненависти:
— Я убил их. Сначала принца Ахмеда… это было сделано на улице, отравленным кинжалом.
То, что Махмуд злопамятен, я знал хорошо, но что он мог опуститься до такой мерзости, мне все же не верилось. Это показывает, как много мне ещё предстояло узнать о человеческой природе… Или о нечеловеческой природе. Судя по тому, как изменился Махмуд, и по моему собственному положению, мне лучше пересмотреть свои мысли — и немедленно.
Осторожность… я должен быть предельно осторожен.
— Ты можешь отдать приказ убить человека? Или ты дал Синану повод для его убийства?
— Аль-Завила может приказать убить любого, — холодно глянул он на меня, — кого угодно.
— А кто это — аль-Завила?
Он снисходительно улыбнулся:
— Аль-Завила — это я.
Махмуд — аль-Завила?!
Надеюсь, в моих глазах не отразилось ничего.
— Ты слыхал обо мне?
— Ничего существенного, — ответил я. — Только имя это упоминается то там, то здесь. Когда говорят об Аламуте, всегда всплывает твое имя.
Я видел, что он доволен. Этот человек всегда был тщеславен. Стоит запомнить…
— Ты знаешь, почему ты здесь оказался?
— Мне сказали, что со мной желал поговорить Синан…
Я замолчал, ошарашенный внезапной мыслью: да знал ли Синан вообще, что я в крепости? Конечно, в пределах слышимости здесь должны быть шпионы…
— Я алхимик и врач. Я надеялся побеседовать с ним, ибо его интересы широко известны.
Махмуд неприятно улыбнулся:
— Его нельзя беспокоить из-за таких, как ты. Он не знает, что ты здесь. На самом деле это я заманил тебя сюда по особой причине, потому что ты — лекарь и хирург… В конце концов, — на лице его появилась теплая улыбка, — мы можем быть друзьями, разве нет? У нас с тобой было много интересных, хороших бесед, и мне порой не хватает их…
На миг я чуть было не поверил ему. Да, у нас было множество долгих бесед, очень много бесед обо всех вещах, о которых разговаривают между собой молодые люди, имеющие какие-то мысли в голове. Его бедой всегда было, что он хотел знать, но не хотел преодолевать трудности учения.
— Ты мог бы быть здесь полезен. А что касается Синана, то он занят другими делами.
— Мне было бы это по душе, — заметил я, — место это интересное.
— Это самая сильная крепость на земле, — похвастался он. — Никто не в силах её захватить. Многие пытались; был один такой, который вел свое войско, чтобы уничтожить Аламут, но однажды утром он проснулся и обнаружил рядом со своей постелью вонзенный в землю кинжал. Этим кинжалом была приколота записка, которая напоминала ему, что так же легко кинжал мог оказаться и у него в сердце. И он увел свои войска туда, откуда они пришли.
— Мне все же хотелось бы увидеть Синана.
Он жестом отмел эту мысль:
— Он слишком занят. Ты — моя забота, и только моя.
И снова дружески улыбнулся:
— Ты можешь помочь мне, Кербушар. Я послал за тобой, потому что мне было известно, как почитают тебя некоторые из лучших врачевателей Кордовы за твои познания в медицине.
— Ты нуждаешься в лекаре?
— Не я… Другой человек. Любимый раб… Ты, я уверен, не откажешь мне?
— Я принес клятву Гиппократа. Я никому никогда не откажу в помощи.
— Прекрасно! — Он резко поднялся (за разговором мы успели поесть). — Ты приехал издалека… Поговорим утром.
Меня отвели в отведенный мне спальный покой, куда ещё раньше доставили мои седельные сумки и поклажу.
Дверь закрылась, и я услышал, как щелкнула задвижка массивного замка. По каменному полу коридора снаружи зашаркали шаги. Стало быть, я заперт, и у двери поставлена стража.
Я быстро пересмотрел свои вещи. Веревка исчезла!
Значит, я в западне.
Помещение, где лежал мой соломенный тюфяк, выходило на внутренний двор. Ни одно из окон не было обращено к наружной стене крепости, а если бы даже и было такое окно, то им нельзя было бы воспользоваться, потому что мы были слишком высоко над землей. Не поможет здесь и мое искусство лазать по голой скале, которое выручило меня в Испании. Махмуд должен знать об этом, ведь именно из-за его предательства оказался я тогда в тюрьме.
Перемена в Махмуде обеспокоила меня. Теперь он уверен в себе, потому что в руках у него появилась власть. По этой причине он стал сильнее и опаснее. Что бы он ни замышлял насчет меня, это могло быть только зло. Каждое мгновение мне нужно держаться с ним начеку.
Однако прежде всего я должен отыскать отца и место, где его держат. Кроме того, мне нужно выяснить порядок смены караулов и посмотреть, нет ли другого способа бежать из Аламута. И нужно как-то дать знать отцу, что я здесь, ведь он знает здешнюю обстановку лучше, чем я, и он, конечно же, думал о побеге.
Аль-Завила мучил моего отца, и теперь я знал, почему. Мой отец страдал из-за ненависти Махмуда ко мне.
Я тщательно рассмотрел свое положение. Синан, по-видимому, ничего не знает о моем присутствии. Но предположим, что Синана можно поставить в известность… А вдруг он заинтересуется моими познаниями в алхимии? У всех алхимиков, где бы они ни жили, есть общие интересы, и они часто делятся друг с другом идеями или химическими методами.
Аль-Завила, вдруг вспомнил я, это место на африканском побережье. Должно быть, Махмуд — выходец оттуда. Это знание мне ничем не поможет, но оно чуть-чуть проясняет картину. Подозреваю, что он бербер. Терпимые отношения между берберами и арабами — в лучшем случае временные. Надо думать, думать!..
А здешние стражники? Берберы? Скорее всего, нет. Здесь Персия, так что стражу, по-видимому, составляют персы, арабы или представители каких-то других народов Центральной Азии.
Дав знать Синану о моем присутствии, я в любом случае ничего не потеряю; а между тем, без сомнения, редко кому из правителей нравятся дела, творимые без их ведома. Махмуд аль-Завила в этом случае служит не своему господину, а себе самому.
Любимый раб, который нуждается в лечении? Да существует ли вообще такой? Или это просто приманка? Как только я вылечу раба — если он вообще есть, — меня можно будет уничтожить или самого превратить в раба.
Задув свечу, я подошел к окну и выглянул наружу, вниз. Горящий факел высветил прямоугольный двор, вымощенный камнем, и стены замка вокруг. Я рассмотрел надвратные башни, и движение, замеченное там, предупредило меня, что в этих башнях находится стража, которая, может быть, обходит и стены.
В свете факела блестели доспехи человека, стоящего на страже у дверей. Такой стражник мог стоять на посту и перед покоями самого Синана. Но, конечно же, это могла быть и кладовая, и оружейный склад, и вход в сокровищницу.
Где-то в этом муравейнике помещений и коридоров скрыт вход в ту самую потаенную долину, о которой шепотом говорили люди за сотни и тысячи миль отсюда.
Настолько был силен страх перед ассасинами Старца, что властители и цари Востока покорно платили ему дань, а те, кто вызывал его неудовольствие, умирали.
Для человека, которого он обрекал на смерть, не было безопасного места; ни мечеть, ни окружение многочисленного войска, ни присутствие священнослужителя или царя не в силах были спасти обреченного от смазанных ядом ассасинских кинжалов. Одурманенные гашишем и обещаниями райского блаженства в случае смерти на службе у Старца Горы, они совершенно не знали страха и не заботились о своей жизни. Многие из них умирали; но редко кого смерть настигала раньше, чем человека, убить которого их послали.
Вот имена только наиболее знатных, которые были лишены жизни: Низам аль-Мульк, визирь Малик-шаха, властителя Персии, и затем двое его сыновей в 1092 году; князь Хомса, убитый во время молитвы в главной мечети своего города, в 1102; Мавдуд, князь Мосула, убит в главной мечети этого города в 1113 году; Абуль-Музафар Али, визирь Санджар-шаха, и Чекарбег, двоюродный дед Санджар-шаха, в 1114 году; князь Марагха убит в Багдаде в присутствии персидского султана; визирь Египта убит в Каире в 1121 году; князь Мосула и Алеппо — убит в мечети, 1126 год; Мойинуддин, визирь Санджа-шаха, 1127 год; халиф Египта — в 1129 году; принц Дамаска — в 1134; халиф Мостаршид, халиф Рашид и Дауд, сельджукский князь, правитель Азербайджана, в 1135-38 годах; граф Раймонд Триполитанский в 1149; многочисленные попытки убить великого правителя сарацинов Саладина предпринимались в 1174 и 1176 годах.
Решение пришло ко мне внезапно. Я заговорил, бросая слова в тишину за моим окном, во двор, обнесенный каменными стенами, где звуки разносятся гулким эхом.
Звучным, повелительным тоном я произнес:
— Я желаю видеть Синана. Я желаю говорить с Рашидом ад-дин Синаном.
Голос снизу приказал:
— А ну отойди от окна! Тихо!
Я заговорил снова, несколько громче:
— Ты осмеливаешься отказывать мне в праве видеть Рашида ад-дин Синана?
Глава 53
Я говорил ясным, твердым голосом, и вызов мой громко прозвучал во дворе, отражаясь эхом от стен. Ни один из стражников не осмелился протестовать, ибо, если Синан обнаружит, что его намеренно держат в неведении, то покатятся головы…
Рассуждения мои были просты.
Махмуд — человек, которого эти стражники, судя по всему, боятся, а у людей, которых боятся, всегда есть враги.
Он недавно появился в Аламуте, и, без сомнения, имеются здесь такие, кого приводит в негодование и его возвышение, и его наглость. Насколько я знаю Махмуда, он властен, высокомерен и часто бывает несносен.
И, наконец, власть таких как Синан держится на шпионах, и, если он сам не услышит моих криков, то кто-то непременно доложит ему о происшествии.
Чтобы разузнать, что творится вокруг меня, где находится отец, и найти какой-то способ бегства, мне нужно время.
Теперь я смогу влиять на события, смогу заставить Махмуда оправдываться перед Синаном, заставлю его совершать поступки, которых он не задумал заранее.
Если удается заставить врага действовать в спешке, то можно подтолкнуть его к ошибкам и неосторожным поступкам. Старая политика: никогда не оставляй врага в покое, заставь его постоянно действовать.
Контрмеры как в войне, так и в дипломатии никогда не бывают столь же хороши, как прямые меры. Нападение, постоянное нападение — вот в чем должна заключаться политика всех людей, всех народов при встрече с врагом. Нападать то здесь, то там, то где-нибудь еще; заставить врага постоянно обороняться и держать его в напряжении из-за невозможности определить, откуда может обрушиться следующий удар.
Весть о моем присутствии дойдет до Синана, и поистине Махмуду нужно быть великим хитрецом, чтобы его объяснения удовлетворили Старца Горы.
Синан, управляющий толпой фанатичных приверженцев, должен постоянно знать обо всем происходящем. Он должен быть искусным музыкантом, готовым играть на всех струнах душ человеческих.
Махмуд что-то замыслил и осуществил без него, и я не верил, что Синан посмотрит на это сквозь пальцы. Махмуд сумел искусно пробиться к значительному положению, но его собственные хитрые уловки наверняка рано или поздно его подведут. И я должен позаботиться, чтобы это случилось не когда-то позже, а сейчас.
Ветер легко уносит сухие осенние листья, но ещё легче разрушает судьба человеческую удачу. Мою удачу — или его?
А потом я сделал то, что должны делать все люди… я заснул.
Рассвет бросил лимонно-желтый отсвет на стену моей комнаты, я поспешно кинулся к окну и взглянул во двор. Там ещё лежали глубокие тени, так что я помылся, тщательно оделся и перемотал тюрбан.
Из седельных сумок я достал вещества, которые собрал для меня Хатиб — древесный уголь, серу и белые кристаллы со стен конюшни. Я смешал это все в правильной пропорции и поместил в белый мешочек, который спрятал в седельную сумку. Получилась полная сумка готовой смеси.
Из собранных трав я приготовил несколько препаратов, растерев сухие листья в порошок и завернув их в клочки бумаги; эти пакетики я спрятал в складках своего тюрбана.
Может быть, это мой последний день на земле.
Надо смотреть правде в глаза. Если я убегу отсюда и спасу отца, то это будет по меньшей мере чудо. В таком месте оружие может помочь, но не может принести победы.
Как это я сказал в тот вечер в Константинополе?
«Мой разум — мой меч».
Так и должно быть.
В коридоре послышался шум поспешных шагов, и дверь рывком распахнулась.
На пороге стоял Махмуд, глаза его горели ненавистью.
— Что ты сделал? Если ты думаешь ускользнуть от меня…
Улыбаясь, я припомнил поговорку: «Кого боги хотят погубить, того вначале лишают разума».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62


А-П

П-Я