зеркало с полкой для ванной 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Много в нем зла… Многие маленькие люди слывут хорошими, пока остаются маленькими, но дай такому власть — и он превращается в воплощение ярости. Так что берегись аль-Завилы.
— Один старый грек, который был моим учителем, когда я мальчишкой жил в своей стране, — сказал я, — учил меня этому. По-моему, это сомалийская пословица: «Лги лжецу, ибо ложь — его монета; кради у вора, ибо это легко; ставь западню хитрецу — и поймаешь его с первой же попытки; но берегись честного человека».
— Вот как? Да-да, хорошая пословица, очень хорошая.
Тысячелетия пролетели над этими горами; дождь и ветер вылизали камни до шелкового блеска; лавины смели тропы, и теперь приходилось пробираться по гигантским скалистым отрогам, полагаясь на собственное воображение, и каждый миг помнить о возможном падении.
Наша тропа шла параллельно Чала-дербенд, проходу Чала. На фоне далекого неба можно было различить величественный Тахкт-и-Сулейман — Трон Соломона — с белой мантией тонкого снега на плечах.
Мы остановились передохнуть там, где небольшой горный ручей переливался через край обрыва в узкое ущелье. Спутав лошадям ноги и пустив их попастись на редкой траве, мы отдыхали, ели лепешки и твердые дикие груши и оглядывали гранитные кручи, исполосованные языками застывшей древней лавы.
Пустившись снова в путь, мы не спешили, часто останавливались и давали лошадям отдышаться, потому что воздух на такой высоте был разрежен.
В одном месте из-за отрога горы вынырнула манящим пальцем башня и долго следила за нами, пока мы проходили мимо, за несколько миль от нее. Потом показалось крохотное селеньице, прилепившееся, словно орлиное гнездо, к расщелине в скалах; тропа, идущая к нему, давно исчезла в глубоком ущелье.
— Мои внуки будут рассказывать об этом, — сказал Хатиб, — они будут хвастать, что их дед ехал вместе с Кербушаром, когда тот в одиночку штурмовал Утес Аламут. Мужи будут петь песни об этом походе во все предстоящие века…
— Если мы выживем.
— Выживем? Что это такое? Мышь живет, и муха живет; но одна бежит в ужасе, вторая копается в грязи. Они существуют, они есть, но вот живут ли они?.. Бросать вызов судьбе — вот это значит жить! Бороться с бурей, жить дерзновенно, жить благородно, не растрачивая жизнь на дурацкий, неразумный риск и не разрушая мозги излишеством в вине или гашишем!.. Благодарение Аллаху, что я иду вместе с мужчиной! Пусть трусы бегут, ища укрытия; пусть они лгут, хитрят и предают, лишь бы не браться за меч. Пусть они заползают в свои норы; пусть переодеваются женщинами. Они всего лишь отребье, бесполезные отбросы, ублюдки. А мне дай, о Аллах, меч и пошли смерть рядом с настоящим мужчиной!.. О Кербушар, есть вещи похуже смерти. Я человек старый, и часто приходилось мне спасаться бегством, но если я бежал, то лишь для того, чтобы сражаться в другой битве. Но вот это… Это дело для героев! В этом замке тысяча вооруженных фанатиков! Тысяча мечей жаждет отведать твоей крови, и все горы кругом кишат другими той же породы… Вот, господин, каковы достоинства мужчины: он странствовал далеко, он говорит хорошо и умеет биться. Он странствовал далеко — ибо странствия даруют мудрость; он хорошо говорит — чтобы хорошо рассказать о том, что видел; он умеет биться — чтобы как следует отделать того, кто не верит его рассказам!..
— Ты все шутишь, старик, все шутишь! Честь — вот главное, ибо тот, кто честен, не нуждается в похвалах. Он защищен самим знанием того, каков он: прежде всего — порядочный человек, а потом уже все остальное…
Поперек нашего пути лежал гребень; мост был похож на высокую стену, а далеко внизу бурлила река Шах-руд.
Мы заночевали на поляне посреди рощицы, где с гор сбегал холодный ручей — любопытный ручеек, который недоверчиво сползал со скалы, осторожно пробовал дорогу то в одну сторону, то в другую, а потом, решив, что все в порядке, весело прыгал через край невысокого отлогого склона и орошал несколько акров лужайки, где цвели шпорник, лаванда и пучки каких-то розовых цветов.
Мы развели небольшой костер из сухих прутиков ивы, которой, вообще-то, расти здесь не полагалось, зажарили баранину на таких же прутиках и ели «чапати», оглядывая окружающие гребни и тропу. Мы видели, как загорелись огнем далекие хребты, когда солнце соскользнуло вниз по небу.
— Там, — показал Хатиб в сторону Каспийского моря и Мазандерана, — там персидский герой Рустам ехал на своем сказочном коне по имени Рахш, когда отправился убить Белого Демона. Он поражал целые армии одним своим мечом и два дня бился с Асфандияром. Он смертельно ранил Асфандияра стрелой, которую принесла ему птица Симургnote 28.
— Я читал об этом в «Шах-намэ».
— Что? А-а, я и забыл, что ты знаешь Фирдоуси… Там, — продолжал он, — находится место, куда птица Симург принесла малютку Золя в свое гнездо, чтобы защитить его. Золь стал отцом Рустама.
— Могу в это поверить.
— Это тоже тайна. Там есть сокровища. Там есть курган, скрывающий древний город. Я сам подбирал там черепки древних сосудов и однажды нашел мраморную руку… О Аллах, что это была за красота! Я много лет носил её с собой и очень ею дорожил. Когда мне бывало одиноко, я доставал её из пояса и смотрел на нее, питая свою душу этой красотой. Я никогда не был одинок, пока со мной была эта рука.
— А что с ней сталось?
— Один принц отобрал её у меня, говоря, что она слишком прекрасна для такого, как я. Разве бедняку нельзя тоже любить красоту?
Он вдруг взглянул на меня:
— Ходят слухи, Кербушар, будто у тебя есть второе зрение. Это правда?
Я развел руками:
— Что такое второе зрение? Дар? Упражнение? Или суть его просто-напросто в том, что в мозгу вдруг соединяются тысячи впечатлений, мыслей, образов, звуков и запахов, создавая представление о том, что будет? Мозг собирает свою жатву со всех полей, храня накопленное до нужной минуты, а потом все внезапно вспыхивает и обращается в осознание, которое люди зовут вдохновением, вторым зрением или даром…
Хатиб сгреб угли, собираясь сохранить их для холодного рассвета. Холод усиливался, и ущелья уже лежали во тьме, но гребни гор ещё горели багряными нитями, вплетенными в ковер теней, держась за последние капли солнечной красоты, отказываясь отдать ночи свою недолговечную красу.
— Разум — как корзина, — промолвил Хатиб, — если туда ничего не положишь, то ничего и не вынешь.
— Сейчас время спать, — заметил я, — а не философствовать.
Хатиб закутался в свой бурнус.
— Я благодарен Аллаху, что еду вместе с тобой, Кербушар. Ты — истинный герой, равный Рустаму.
— Если ты так думаешь, понаблюдай за мной в Аламуте, где моим постоянными спутником будет страх.
— А-ай, истинно храбр тот, кто боится, но, несмотря на страх, делает то, что должно быть сделано. Ты сделаешь то, что должен сделать, и у тебя есть причина жить, ибо всегда есть на свете Сундари.
О Сундари, Сундари…
Где ты сейчас, Сундари?
Глава 52
Гора Аламут, говорят, напоминает верблюда, вставшего на колени и вытянувшего шею по земле. Глубокие ущелья отрезают скалу, на которой расположен замок, от окружающих гор, так что даже утес сам по себе действительно неприступен.
Вход в долину, из которой открывается доступ к крепости Аламут, оказался скрытым складкой горы таким образом, что путник мог легко проехать мимо, вообще не заметив открывающегося прохода.
Въехав в эту долину, мы достигли красивого луга и остановились под ивами. Это был луг Баг-Дашта, Сада Пустыни; место было действительно красивое, а над ним высилась величественная стена Скалы Аламут.
Мы спутали лошадей, присели на корточки в тени тополей, которые росли вдоль ручья, и в молчании съели свою скудную трапезу.
Без сомнения, за нами наблюдали, однако они, должно быть, озадачены тем, как мы достигли этого места. Тропа, по которой мы добрались сюда, давно заброшена, о ней забыли ещё до того, как был построен замок. Если бы исмаилиты знали о её существовании, то либо поставили бы на тропе сторожевую башню, либо полностью её разрушили.
Эти горы вдоль и поперек исчерчены древними тропами, проложенными задолго до времен Александра Великого. В древние времена караваны держали путь из Персии в Мервский оазис и дальше, вплоть до Туркестана и самого Катая. Ассасины жили в горах Эльбурс едва какую-то сотню лет — по меркам гор, заглянувшие на минуту гости.
Хатиб знал, что ему надлежит делать. Задача у него была непростая, и успех зависел от того, что он знал о горах.
— Они меня не поймают, Кербушар, — сказал он. — Моя мать была родом из Дайлама, и её род живет вон там… — он кивком указал направление. — Когда ты уйдешь, я исчезну, а через час зайдет солнце… Когда пройдет три ночи, я приду вот сюда, на это вот место, — он начертил тропу в пыли. — Я буду приходить сюда после этого каждую ночь и ждать один час после полуночи. Если ты захочешь прийти ко мне, ты знаешь, где я буду.
Среди своих вещей я спрятал моток тонкой, но прочной веревки, о которой просил Хатиба, а в седельных сумках у меня были белые кристаллы, собранные с навоза и со стен конюшен. Были и другие необходимые вещи.
Идя вдоль ручья, я собирал разные травы и кору деревьев. Это занятие давно уже вошло у меня в обычай, потому что из таких находок происходили лекарства, используемые в моем деле. Поскольку я мало занимался врачеванием, нужда в них возникала лишь изредка, однако немного нужных лекарств у меня всегда было под рукой.
Мне вспомнилась одна история, которую мне рассказали в Кордове, когда я обучался медицине. Это было сказание о Дживаке, личном враче Бимбисары из Магадхи. Дживака, который стал величайшим знатоком медицины своего времени, был послан властителем ухаживать за Буддой во время его болезни.
Дживака был найденыш, ребенок проститутки из Раджагриха, которого бросили умирать в кучу пыли. Подобранный принцем Абхайей, сыном Бимбисары, Дживака изучал медицину в Таксиле, в крупнейшем в то время университете мира.
Перед получением звания врача его послали найти в окружности нескольких миль от Таксилы растение, бесполезное для лекаря. После долгих поисков Дживака возвратился и сказал, что он не смог найти ни одного растения, которое не было бы полезным в медицине. Тогда ему дали звание врача и немного денег, чтобы он мог начать заниматься врачеванием.
Хатиб, согласно нашему плану, привязал лошадей среди ив, где их нельзя было заметить, а затем улегся, укрывшись бурнусом. Место, которое он выбрал, было на самой границе тени, и когда я через несколько минут оглянулся, бурнус все ещё лежал на месте, но Хатиб исчез. Вместе с ним исчезли и наши лошади.
* * *
Я с досужим видом бродил вдоль ручья, собирая травы, на виду у стен крепости Аламут, но, когда тени удлинились, я подобрал с земли бурнус и двинулся к воротам — и на свидание со своей судьбой.
С этого момента счет моей жизни пойдет на минуты, и каждую минуту должен я быть готов действовать быстро, как только представится удобный случай. Во рту у меня пересохло, в желудке вновь возникло сосущее чувство. Я направлялся прямо в пасть врага.
А как мой отец? Что с ним? Будет ли он в состоянии выдержать путь? Скоро ли я с ним увижусь?
Замок Аламут был построен триста лет назад; я изучал историю Саллами, где он описал строительство замка и упомянул, что каждый вход и выход сооружался с двойными воротами, массивными дубовыми воротами, окованными железными полосами. Тот, кто входил в первые ворота, должен был пересечь небольшой дворик, чтобы добраться до вторых; в этом дворике он был беззащитен против нападения сверху. Вторые ворота были столь же прочны, как и первые.
Залы и покои замка высечены в сплошной скале. Были здесь сооружены длинные галереи, а под ними устроены цистерны, в которых хранились вино, уксус и мед. Крепость полукругом охватывал ров, в который были отведены воды реки. В подземельях замка высечены в скале огромные бассейны для хранения воды на случай осады.
Когда я подошел к воротам, они открылись внутрь, я прошел через них и услышал, как створки с грохотом захлопнулись за мной. Холодок пробежал у меня по спине. Все, теперь возврата нет.
Меня встретила дюжина солдат — жилистых, крепко сложенных людей, вооруженных пиками и мечами. Их начальник подошел ко мне:
— Где твой раб?
— Кто? — я притворился озадаченным. Было ещё не совсем темно, и Хатибу была нужна каждая секунда.
— Твой слуга. Человек, который был с тобой.
— А-а… Хороший конюх, подходящий человек.
— Где он? — начальник почти кричал.
— Ты слишком возбужден из-за простого наемного слуги, человека совершенно незначительного. И тон твой мне не нравится.
— Где он?
Начальник схватил меня за руку повыше локтя.
Резким движением высвободив руку, я отступил и положил ладонь на меч.
— Если тебя не научили, как обращаться к гостю, — сказал я, — то могу преподать тебе этот урок…
Мгновенно я был окружен нацеленными на меня пиками, но прежде, чем кто-нибудь сделал следующее движение, чей-то голос произнес:
— Приведи Ибн Ибрагима в мои покои, Абдул.
Начальник резко отвернулся, лицо его окаменело от ярости. Копейщики сомкнулись вокруг меня. Если прежде я ещё на что-то рассчитывал, то это окончательно убедило меня, что я в плену.
Едва начав свою попытку, я уже погиб. Впрочем, погиб ли? Ни один человек не погиб, пока он ещё жив.
Но этот голос!..
Меня вдруг словно ударило. Этот голос был мне знаком! Кто же это? Не Синан, потому что его я ещё не встречал…
Помещение, куда меня привели, было вытянуто в длину. В конце его находился низкий стол. Двое стражников стояли у дверей, ещё по одному — у каждого конца стола.
Никто не пытался отобрать у меня оружие; впрочем, я не мог определенно сказать, как стал бы реагировать, если бы кто-то предпринял такую попытку.
Пока меня вели, я держал глаза и уши открытыми. Где-то поблизости был мой отец, и где-то тут находился потайной ход, по которому можно было попасть в таинственную долину среди гор. По крайней мере, так говорили.
Опустилась тьма. Когда я усаживался, то услыхал грохот закрываемых ворот и цокот лошадиных копыт по мощенному камнем двору.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62


А-П

П-Я