https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/Hansgrohe/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Оригинал: Sir Pelham Grenville Wodehouse, “Something Fishy”
Пэлем Грэнвил Вудхауз
Что-то не так
1
10 сентября 1929 в нью-йоркской резиденции Дж. Дж. Бэньяна собрались одиннадцать гостей; почти все толстые и все, за исключением Мортимера Байлисса, миллионеры. В дооктябрьские дни этого, 1929 года в Нью-Йорке от них прохода не было — куда ни плюнь, обязательно попадешь в миллионера.
Может статься, в понедельник он как раз не при деньгах, но уж к пятнице-то вернет с прибылью и на этом не остановится. Каждый из гостей Дж. Дж. Бэньяна час-два назад увеличил свой капитал тысчонок так на сто; можно не сомневаться, что Кеггс, английский дворецкий Бэньяна, а также остальная прислуга в доме на Парк-Авеню заметно пополнили карман, равно как и два шофера, десять садовников, пять конюхов и повар в Мидоухэмптоне, Лонг-Айленд, куда мистер Бэньян выезжал на лето.
Потому что акции росли, как на дрожжах, барабанный бой, звон фанфар и гудение труб возвестили начало золотого века. В те счастливые дни у людей осталась одна забота: куда девать легкие деньги, которые милостивое Провидение щедро сыплет из бездонного Рога Изобилия.
Этот-то вопрос и обсуждали гости. (Обед закончился, Кеггс величаво удалился, оставив их потягивать сигары и кофе.) Обсуждение было в самом разгаре, когда вмешался Мортимер Байлисс, который до того сидел нахохлясь и молча кривил губы.
Мортимер Байлисс был хранителем всемирно известного Бэньяновского собрания живописи. Мистер Бэньян любил приглашать его вместе с приятелями-финансистами, отчасти — чтоб внести интеллектуальную струю, но, главное, чтоб потешить свое немудреное чувство юмора: Мортимер Байлисс был необыкновенно остер на язык и поминутно говорил гадости всем, кроме хозяина, а того это страшно веселило. Мистер Байлисс был высок, худ, желчен и походил на Мефистофеля-язвенника; коллеги не жаловали его за крайнее высокомерие.
Гостей мистера Бэньяна он считал невеждами и филистерами, их глупая болтовня оскорбляла его слух.
— Яхты! — передразнил он. — Дворцы на Ривьере! О, Господи, о, Монреаль! Неужели ваши куриные мозги совсем ни на что не годятся? Что бы вам не получить от неправедного богатства хоть каплю удовольствия?
— В каком смысле удовольствия? — переспросил самый тучный миллионер.
— В том смысле, чтобы у вас появился какой-то интерес в жизни. — Мортимер Байлисс сверкнул черным моноклем и остановил взгляд на безобидном коротышке, удивительно схожем с перепуганным кроликом. — Вот вы! — сказал он. — Брустер, или как вас там. Вы когда-нибудь слышали о Тонти?
— Конечно. Он написал песню «Прощай».
— Ее написал Тости, недоумок. Тонти был итальянский банкир, который процветал в семнадцатом веке и, когда не говорил людям, что в данных обстоятельствах не видит возможности продлить им кредит, изобрел тонтину.
Если вы спросите, что такое тонтина…
— Я знаю, — вмешался Дж. Дж. Бэньян. — Это когда компашка сбрасывается, создает фонд, а деньги копятся, пока все не перемрут, кроме одного — он и забирает кругленькую сумму. Верно?
— Правильно до последней мелочи, Дж. Дж. Мы с вами люди образованные.
— Кто-то написал рассказ про тонтину.
— Роберт Луис Стивенсон.
— Точно. Помню, зачитывался в детстве.
— У вас прекрасный вкус. Кто-нибудь из вас, недоучек, читал Стивенсона? Нет? Так я и думал. Разумеется, вы читаете только «Биржевой вестник» и сборники анекдотов. Полуграмотные дебилы, — сказал Мортимер Байлисс и налил еще бокал коньяка, на который врачи запретили ему даже смотреть.
— К чему вы вспомнили про Тонти, Морт? — сказал Дж. Дж. Бэньян. — Предлагаете нам устроить тонтину?
— Да, а что? Разве это не забавно?
— М-м.
Человек, которого назвали Брустером, наморщил лоб. Он вообще туго соображал во всем, кроме цифр.
— Я что-то не понял, Дж. Дж. Что должно произойти? Положим, мы сбросимся по тысяче долларов…
— По тысяче? — фыркнул Мортимер Байлисс. — Пятьдесят тысяч, не меньше. Вы же хотите, чтоб было интересно?
— Ладно, по пятьдесят. И что?
— Вы умираете — с этим в силах справиться даже вы. Умираете один за другим, а последний забирает банк. Дж. Дж. минуту назад объяснил все со свойственной ему четкостью, но, похоже, он говорил бетонной стене. Чем плохи дешевые муляжные головы? Они не работают.
До миллионера-гипертоника постепенно начало доходить. Он сказал, что, по его мнению, это все равно как дожидаться смерти богатого родственника, и Мортимер Байлисс заверил, что в точности так.
— Мне это не по душе.
— Тонти считал иначе.
— По-моему, просто какая-то жуть. И еще. Выигравший получит свое лет так в девяносто, на что ему будут деньги? Дурость какая-то.
Шесть миллионеров согласились, что это дурость.
— Большинство против вас, Морт, — сказал Дж. Дж. Бэньян. — Придумайте что-нибудь получше.
— Как насчет ваших сыновей?
— Простите?
— У всех у вас есть сыновья, по большей части — редкие поганцы.
Устройте тонтину для них. Нет, погодите… — Мортимер Байлисс поднес палец ко лбу. — Меня посетила и впрямь гениальная мысль. Без сомнения, это от бренди. Устройте тонтину для своих оболтусов, но договоритесь, что деньги достанутся тому, кто последним женится. Женитьба, смерть — в сущности одно и то же.
На этот раз ему удалось заинтересовать слушателей. Миллионеры загудели.
Сообразительный миллионер тут же принялся растолковывать миллионерам-тугодумам.
— Если каждый из вас вложит по пятьдесят тысяч, исходный капитал составит более полмиллиона, а…
— С капитализацией процентов… — промурлыкал Дж. Дж. Бэньян, смакуя слова, словно марочный портвейн.
— В точности так. Все эти годы будут идти проценты. Ко времени выплаты набежит миллион. Достойный выигрыш, а теряете вы, самое большее, первоначальную ставку, которую вы так и так потеряете, когда грянет кризис.
Как сказал кто-то из современников Тиберия: «Этот мыльный пузырь (Рим, то есть) раздулся настолько, что лопнет от первой же встряски». То же будет и здесь, мои дорогие, грядет кризис, да такой, что у вас коронки послетают с зубов и мозжечок уйдет в пятки.
Загудели возмущенные голоса. Конечно, Мортимер Байлисс — записной шут, но всему есть предел. Даже Дж. Дж. Бэньян прикусил губу.
— Ну знаете, Морт!
— Ладно. Мое дело предупредить. Прострелите мою старую седую голову, но теперешнее безобразие — ненадолго. Гадаю по спитой чайной заварке. Мое скромное состояние надежно вложено в государственные облигации, что и вам советую. Когда цена любой грошовой акции взвинчена в десятки раз, рано или поздно случится обвал. Вот я и предлагаю устроить тонтину для сыновей, чтобы хоть одному бедолаге не побираться на вокзале. Разумеется, я не знаю, насколько плутократы доверяют друг другу — вероятно, ни на йоту, и правильно, — но мне доводилось слышать, что джентльменское соглашение вы соблюдаете. Так это, Дж. Дж.?
— Конечно, так. Джентльменское соглашение! Это святое.
— Думаю, вы понимаете, что нужно держать язык за зубами. Только намекните, чего лишат священные узы, и вы получите одиннадцать закоренелых холостяков. Генрих XVIII и Брайен Янг остались бы безбрачными, узнай они, что зов сердца обойдется им в миллион зеленых. Ну вот, мое дело — предложить.
Мортимер Байлисс обвел собравшихся ненавидяще-презрительным взглядом, сверкнул моноклем, подлил себе коньяка и откинулся в кресле — ни дать, ни взять Мефистофель, только что предложивший перспективному клиенту интересную сделку. В наступившем молчании можно было бы услышать, как упала акция.
Нарушил его Дж. Дж. Бэньян.
— А что, — сказал он, — по-моему, наш друг Морт советует дело.
2
Прекрасным летним утром солнышко не жалело сил на лондонское предместье Вэли-Филдз, милостиво озаряя обсаженные деревьями улочки, ухоженные садики, старинные ворота и вознесшиеся ввысь телевизионные антенны.
И правильно делало: в Англии вряд ли сыщется более приятный пригород.
Здешний житель, майор Флуд-Смит, назвал его как-то в письме «благоуханным оазисом». Майор писал в «Южно-Лондонский Аргус» о зверствах местного Департамента по налогам и тарифам, письмо отдал кухарке, та забыла отправить, нашла через три недели в комоде и сожгла в печи, а издатель все равно бы не напечатал, поскольку оно шло в разрез с линией, которую «Аргус» неуклонно отстаивал; однако — подчеркиваем — в словах о «благоуханном оазисе» майор был совершенно прав. Он попал в точку, угадал самую суть и подметил исключительно верно.
Другие предместья гордятся шикарными магазинами, площадками для катания на роликах, кинотеатрами; Вэли-Филдз специализируется на цветах и траве.
Каждую весну здесь сеют больше семян, вытаскивают больше газонокосилок, берут напрокат больше садовых катков и покупают больше патентованной смеси от зеленой тли, чем в любом другом населенном пункте по южную сторону Темзы.
Отсюда то сельское очарование, из-за которого — воспользуемся еще раз выражением майора Флуд-Смита — сдохни, не поверишь, что до площади Пикадилли всего семь миль (а по воздуху и вообще пять). Когда выходишь из пряничного вокзала, кажется, что эти-то края и навели Теннисона на мысль об острове-долине Аваллон, где не падет ни дождь, ни снег, ни град, где даже ветер, и тот неслышно веет.
Из всех прелестных уголков Вэли-Филдз (а их так много, что и не перечислишь), старожилы с особой гордостью показывают «Тутовую Рощу» — тупичок сразу за Розендейл-род, утопающий в сирени, миндале, боярышнике, рябине и золотом дожде. Его-то солнце и озаряло сегодня с особенной любовью.
В дом, который романтик-строитель назвал «Лесным Замком», лучи попадали сквозь уютный садик и, вспыхнув на стеклянной двери, освещали, среди других занимательных вещей, «дружную семейку» в горшке, ходики с кукушкой, пленную канарейку, аквариум с рыбками, фотографию замечательно красивой девушки в серебряной рамке, подписанную «С любовью, Элейн», и другую фотографию, в парной рамке, запечатлевшую пожилого господина с длинной верхней губой и нависшими бровями, автора строки «Искренне ваш, Аффенхем». После долгого пути солнечный луч отдыхал на дородной фигуре Огастеса Кеггса, отставного дворецкого, устроившегося в кресле почитать «Таймс». На газете стояло «20 июня 1955».
Двадцать пять лет и девять месяцев, прошедшие с обеда у Дж. Дж. Бэньяна, унесли и хозяина, и почти всех его гостей, но едва коснулись Кеггса. Ученые, возможно, знают, почему дворецкие не старятся, как мы, во всяком случае — внешне. Кеггс, примостивший ноги на скамеечку и посасывающий легкую сигару, выглядел почти в точности как четверть века назад.
Тогда он походил на римского императора, который злоупотребляет мучным, сейчас — на чуть более тучного императора, который отчаялся считать калории и всему на свете предпочитает добрую порцию вареной картошки с хорошим куском масла.
Он так основательно просел в подушку, что, казалось, его поднимет только землетрясение, однако это было не так. Как только открылась дверь и вошла невысокая белокурая девушка, Кеггс, правда, не вскочил, но медленно приподнялся, словно учтивый гиппопотам, выползающий из речного ила. Девушка звалась Джейн Бенедик и доводилась племянницей лорду Аффенхему, у которого Кеггс, вернувшись из Америки в начале тридцатых, служил дворецким вплоть до окончательного ухода от дел.
— Доброе утро, мистер Кеггс.
— Доброе утро, мисс.
Джейн была вполне миловидна — голубые глаза, маленький носик, ладная фигурка — и ничем бы особенно не выделялась, если б не удивительный, редкой красоты голос. В минуты поэтического настроя лорд Аффенхем сравнивал его со звяканьем льда в бокале виски.
— Я бы не стала вас беспокоить, — сказала Джейн, — но они требуют свой завтрак, а я не могу отыскать «Таймс». Это не вы утащили?
Кеггс слегка смутился.
— Я, мисс. Извините. Я проглядывал объявления о бракосочетаниях.
— Вычитали что-нибудь интересненькое?
— Да, мисс, для меня — да. Я узнал, что мистер Джеймс Брустер вчера женился.
— Это ваш друг?
— Сын джентльмена, который много лет назад, в Нью-Йорке, был дружен с моим тогдашним хозяином.
— Понятно. В ранний или американский период вашей жизни.
— У меня появилось что-то вроде хобби — слежу, как складывается семейная жизнь у сыновей тогдашних знакомых Дж. Дж. Бэньяна. По старой памяти, полагаю.
— Такая привязчивость делает вам честь. Бэньяна? Он имеет какое-нибудь отношение к Роско Бэньяну, который поселился в Шипли?
— Это его отец, мисс. Богатейший человек. Как остальные, он много потерял на биржевом крахе 1929-го года, но, по моим прикидкам, после уплаты налога на наследство молодой мистер Бэньян получил миллионов двадцать.
— Ух ты! А дядя Джордж говорит, он торговался, как на восточном базаре. Он ведь не женат?
— Не женат, мисс.
— Ну, подарочек кому-то достанется!
— Думаю, вы правы, мисс, если он не сильно изменился с тех пор, как я служил у его отца. Отвратительнейший был мальчишка.
— Вот уж точно! Про Роско Бэньяна я такого могу нарассказать!
— Вы, мисс? Когда вы успели с ним познакомиться?
— В ранний или американский период моей жизни. А вы не знали, что в начале войны меня с кучей других детей эвакуировали в Америку?
— Не знал, мисс. Я отошел от дел и, когда начались военные действия, уже не служил у его милости.
— Так вот, меня эвакуировали. Дядя Джордж отправил, добрые люди приняли. Лето добрые люди проводили в Мидоухэмптоне. У Бэньянов там дом. В ваше время он уже был?
— Да, мисс. Мы каждое лето выезжали туда в середине июня и оставались до Дня Труда. Очаровательнейшее место.
— Мне бы оно больше понравилось, если б не Роско. Этот гад отравил мне всю тамошнюю жизнь. Завел подлую привычку — там все купались в пруду, так он подплывает ко мне и топит. Как-то продержал под водой столько, что я раздулась, словно газометр, успела всю жизнь вспомнить, а один божественный мальчик сказал — не отпустишь, башку сверну. Отпустил, конечно, но я все равно вижу его в страшных снах. А спустя столько лет он объявляется здесь и выгоняет меня из родного дома! В странном мире мы живем, мистер Кеггс.
— Золотые слова!
— Ладно, теперь ничего не поделаешь, — сказала Джейн.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17


А-П

П-Я