https://wodolei.ru/catalog/vanni/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

.. Заведующий отделом, с которым я только что говорил, отнесся, по-моему, несерьезно к тому, что грозит нам большими неприятностями...
Министр рассказывал обо всем, что услышал от Егора и Корнея, терпеливо, не упуская ни малейшей подробности, припоминал другие сигналы, которые приходили из этой же области, и, похоже, на сей раз его слушали не только внимательно и не перебивали, но и сочувствовали тому, о чем он тревожился.
— Если вы не возражаете, я подошлю одного из ходоков к вам... Он коммунист, но на бюро райкома его уже исключили из партии за то, что он возражал против всей этой неумной затеи. Копию письма я тоже вам пошлю. А по линии министерства, я считаю, нужно послать на ме-
сто авторитетную комиссию — пусть хорошенько во всем разберется. Мы не имеем никакого права не отвечать на такие коллективные просьбы!..
Он положил трубку, выпрямился, и лицо его словно обмякло, порозовело, осветилось застенчивой улыбкой — казалось, ему за что-то неудобно перед мужиками из Черем-шанки.
— Вас, товарищ Дымшаков, примут в ЦК. Будьте настойчивы и откровенны, как и тут, в министерстве. Как это говорят в народе — если мести избу, то мести чисто, нечего сор по углам заметать!.. Желаю вам успеха!.. Да, в ЦК подробно расскажите, за что вас исключили из партии. Предварительно позвоните вот по этому телефону.— Он взял листок бумаги, написал красным карандашом номер, и Егор, приняв от него этот листок, долго тряс ему руку и все норовил заглянуть благодарно в глаза. Министр проводил их до двери, и скоро они снова шагали по шумной московской улице.
— Понял, как все тут идет? — хватая шурина за полы пиджака, спрашивал Егор.— Министр нашу сторону тянет, и повыше, в ЦК, нашу нужду понимают и готовы помощь оказать!
— Говори спасибо, что на хорошего человека напали! — твердил свое Корней.
Через два дня, когда Егору удалось побывать в ЦК, а Корней достал билеты на обратный путь, они стали прощаться с Москвой — поблагодарили добрых людей, приютивших их, вскинули отощавшие мешки за плечи и вечером пошли пешком на вокзал, чтобы напоследок полюбоваться столицей.
По пути Егор заартачился и сказал, что он век себе не простит, если не побывает на Красной площади, когда-то еще ему доведется побывать здесь, и Корней не стал спорить, хотя для этого нужно было сделать немалый крюк. Они добрели до Красной площади и увидели живую очередь, текшую к Мавзолею через всю площадь.
Прежде чем влиться в человеческий поток, они огляделись, подошли поближе к Мавзолею. Тут руки их сами собой потянулись, сдернули с голов кепки, и они долго стояли так, не замечая мелко моросившего дождя. Стыли у входа часовые, будто отлитые из металла; омытый дождем темно-красный камень источал каплю за каплей с живыми зернами отраженного света; на земле, на черных брусках, как в глубокой воде, плавали осыпавшиеся с голубоватых елей иголки, сочно блестела изумрудная, ко-
ротко подстриженная трава. Установленные высоко на крышах прожекторы рассеивали свет по мокрой брусчатке мостовой, за кремлевской стеной над белым куполом дворца жарко полыхал в их лучах флаг.
Медлительно и торжественно разлился над площадью бой кремлевских часов на Спасской башне, и мужики будто очнулись, поспешили стать в очередь, пошли в почти безмолвной толпе...
Чеканя шаг, промаршировал к Мавзолею караул, шаги его гулко отдавались по всей площади, и новые стражи ка-менно застыли у входа.
Егор вдруг потерял счет времени. Ровно забыл обо всем на свете — и то, что где-то в Черемшаике у него жена и ребятишки, и то, что пора уезжать домой,— как будто долго и мучительно добирался он до этого святого места, чтобы увидеться с Лениным и высказать ему все, что наболело. «Ты бы, конечно, за такие дела по головке никого не погладил, а, прослышав про нашу беду, первым делом позвал мужиков к себе, чтобы узнать, как оно было по правде... Да разве мы без понятия, разве держимся за эту самую корову кому-то назло? Да кто бы стал с нею возиться, если бы не наша нужда?..» Он не слышал, о чем вполголоса переговаривались шедшие рядом люди, не замечал, как озирался вокруг будто отделившийся и живший от него на особицу Корней, и мысленно уже делился с Ильичей всеми деревенскими невзгодами...
В эту ночь Коробин спал плохо, с вечера глушил себя снотворным, среди ночи поднялся, ощупью добрался до буфета, налил полстакана водки, выпил, снова лег, но сон не шел. Лишь перед рассветом он задремал, провалился в глубокую яму, но тут же очнулся, вспомнил, что вчера вывело его из себя. «Ах, какой негодяй! Какой негодяй! Ну кто бы мог подумать, что этот тихоня Вершинин, которого все в райкоме за глаза звали красной девицей, способен выкинуть такой номер?» Давило в виски, голова была угарно тяжелой. Размяв ладонями лицо, он прошел на кухню, умылся, фыркая, растирая до красноты и скрипа шею. Нет, скажи, какой неблагодарный и мелкий человек! А он-то этого зеленого деятеля, еще мальчишку, согласился оставить во вторых
секретарях, и вот на тебе — предал в самые трудные дни!..
Все началось с пустяка: Вершинин получил анонимное письмо о каких-то обсчетах покупателей в одном из сельмагов района. Вернее, это был не магазин, а обыкновенный ларек, бревенчатая избушка с узким оконцем, не отапливаемая зимой: полупустые полки, заставленные бутылками водки, коробки спичек в виде пирамидок, банки рыбных консервов, слипшаяся карамель в ящиках и на полу мешки отсыревшей соли. Вершинин решил расследовать все сам, поднял за два месяца документацию и неожиданно обнаружил то, на что и не рассчитывал. В копии отчета райпотребсоюзу заведующий ларьком сообщал, что им продано населению сто девяносто семь бараньих тушек. Эта цифра вызвала сомнение Вершинина. Он стал доискиваться, насколько она правдива, опросил многих покупателей, и заведующий наконец сознался, что продана была только одна тушка, остальные он по просьбе начальства приписал, чтобы валовой показатель в районе был повыше. Тогда Вершинин принялся самовольно проверять отчетность в других ларьках, и, когда Коробину доложили, он разоблачал уже восьмой по счету магазин. Коробин срочно вызвал Вершинина к себе, приказал прекратить всякие проверки, но тот заупрямился и заявил, что он доведет это дело до конца. Не помогли никакие намеки, что он может лишиться своего положения,— молодой секретарь стоял на своем. Он, видите ли, не намерен покрывать очковтирательство и жульничество, ему дорога честь района! Нужно было принимать какие-то меры. Коробин попросил заведующего райпотребсоюзом не допускать Вершинина для ревизии ни в один магазин. Неужели даже урок, преподанный Мажарову, ничему не научил его? Или, наоборот, он позавидовал скандальной известности черемшанского парторга? Тогда почему он промолчал на том бюро, где решалась судьба Мажарова, а полез на рожон теперь? Пример Мажарова оказался заразительным: стоило появиться в областной газете критической статье «Народник из Че-ремшанки», как об этом болтуне заговорили всюду — в каждом селе, в аппарате обкома, в любой захудалой конторе района, заговорили как о смелом и необычайно принципиальном товарище, а он, Коробин, получил в те дни полтора десятка анонимных писем, где его смешивали с грязью. Он пожаловался в областной комитет госбезопасности, но там, вежливо выслушав его, отказались разыскивать авторов анонимных писем. «У нас совсем иное на-
правление деятельности»,— сказал работник комитета. «А кто же будет оберегать авторитет партийных работников от оскорблений?» — спросил он. Работник комитета и тут нашелся: «Если кто теряет авторитет, то тут уж ничем не поможешь! Главное, работать надо так, чтобы такие письма в принципе были исключены!» Отчитал как мальчишку! Что же будет, думал он, если все пойдет так дальше? Даже при старике Бахолдине он мог с любого провинившегося, что называется, «снять стружку», заставить считаться с его указаниями, а нынче все будто взбесились, пробирают первого секретаря райкома на каждом собрании, и он ничего ни с кем не может сделать...
Засуха, изнурительная, отупляющая жара, каждодневные поездки по району, в пыли и духоте, бессонные ночи, люди, постоянно осаждавшие его разными просьбами,— все это измотало и издергало Коробина. Суховеи будто иссушили и его самого — он похудел, осунулся, стал раздра-жительным и злым, уже не слушал, что советовали ему другие работники, находя любые советы никчемными. Когда райкомовцы надоедали ему, он вызывал к себе председателей колхозов, но и тут срывался, упрекал их, что они неповоротливы и ленивы, не понимают, что им грозит, если в срок не выполнят обязательств. И, уже не веря их заверениям, садился в «газик», гонял машину из села в село. Хлопал, как парус, выгоревший брезент над головой, надсадно ревел мотор, пыль забивала машину, лезла в глотку, хрустела на зубах. Около правления колхоза выскакивал из «газика» серый, потный, отчужденно выслушивал, что ему докладывали, строго наказывал, чтобы колхоз не расходовал ни одного литра молока в свободную продажу, на выпойку телятам, запретил выдавать молоко на трудодни — все должно идти в план, и только в план! Люди слушали его молча, отводили глаза, и было непонятно, соглашаются они с ним или нет, выполнят его распо-ряжения или сделают все по-своему, едва осядет пыль за его машиной. Он не знал, кому из председателей можно верить, кому нет, возвращался домой усталый, разбитый, опасаясь, что за то время, пока его не было в райкоме, могло случиться что-то неприятное...
Вода освежила лицо, но голова оставалась по-прежнему тяжелой. Он насухо вытер волосы, нехотя пожевал бутерброд, стоя у стола, с отвращением хлебнул из стакана вчерашнего чаю и заторопился.
Дежурный в приемной спал, положив голову на стол. Разбудив его и узнав, что не было никаких звонков и теле-
грамм из области, Коробин прошел в кабинет и начал разбирать почту. Надо бы позвонить Анохину, подумал он, но тут же услышал знакомые шаги в пустом коридоре — на ловца и зверь бежит. Анохин появился в дверях, как всегда тщательно выбритый, в свежей рубашке. Его собранность и аккуратность рождали у Коробина чувство уверенности, прочности, какого-то постоянства. Пока такие люди рядом, можно надеяться и верить, что все обойдется...
— Очень рад, что ты пришел сам — я только собирался звонить тебе! — Коробин пожал руку Иннокентию и втиснулся в кожаное кресло.— Хочу обсудить с тобой ситуацию и посоветоваться...
Лицо у Анохина было какое-то отсутствующее, и слушал он непривычно равнодушно.
— Нам придется расстаться с Вершининым! — Коробин тяжко вздохнул.— После того, что он натворил, вряд ли стоит держать его секретарем, сам понимаешь... Но сделать это нужно без особого шума — мы и так сыты по горло разными скандалами...
— А мотивы? — деловито осведомился Анохин.
— Надо добиться, чтобы он ушел по собственному желанию, скажем, по болезни или но иной причине,— размышлял Коробин.— Но если заупрямится, придется поднажать...
— Не будешь же ты сочинять ему «персональное дело»?— В голосе Анохина послышалась осуждающая нотка.— Он же совсем безгрешен...
— Ну, это как сказать! Если покопаться, то у любого кое-что найдется! — Коробин покрутил пальцем в воздухе, штопором ввинчивая его вверх, рассмеялся, но, взглянув в бесстрастное лицо Иннокентия, оборвал смех.— По совести, мне не хочется портить ему биографию — парень молодой, мало битый, со временем образумится.— Он ласково коснулся ладонью колена Иннокентия и улыбнулся.— Вчера поздно вечером я обговаривал наши дела с Инверовым, получил на все его согласие и, главное...— Коробин придержал дыхание,— он одобрил твою кандидатуру... Пост второго секретаря за тобой!.. Я давно мечтал работать с тобой рука об руку, и теперь ты наконец займешь по заслугам то место, которое тебе принадлежит по праву! Так что разреши тебя поздравить.
Он следил за выражением лица Иннокентия в надежде, что вот-вот оно просияет, но Анохин не только принял эту новость с будничным спокойствием и достоинством, но даже как будто заскучал. Конечно, когда долго ждешь по-
вышения и оно наконец приходит, у человека уже нет сил радоваться. И наоборот, если на тебя сваливается то, о чем ты и мечтать не смел, ты готов, как мальчишка, кричать от восторга.
Коробин вспомнил, как он обрадовался на днях, когда ему доверительно рассказали, что его вместе с Лузгиным и Любушкиной собираются представить на звание Героя Социалистического Труда. Инверов под «строгим секретом» выдал ему эту тайну, и Коробин так ошалел от счастья, что потерял всякую способность владеть собой. Повесив трубку, он вдруг вскочил, забегал по кабинету и начал смеяться. Он не мог удержать этот рвущийся из глотки нервный, клокочущий смех, пока на глазах его не выступили слезы... Но вслед за безудержной радостью сразу хлынула на него волна тревоги и панического страха, словно он, получая высокую награду, кого-то обманывал и обман этот рано или поздно могли обнаружить, Ведь, поведав ему о таком «секрете», Инверов тем самым как бы давал понять, что теперь он, Коробин, должен сделать все, чтобы оправдать высокий аванс.
— Мне показалось или ты на самом деле недоволен тем, что я тебе сообщил? — спросил он.
Анохин посмотрел в сторону, поверх головы Коробина, когда-то он перенял эту манеру от самого секретаря.
— К сожалению, я не могу принять это предложение...
— Ладно дурачиться! — Коробин нахмурился.— Мне не до шуток.
— Нет, я вполне серьезно.— В лице Анохина появилось неожиданно злое, даже хищное выражение.— Я прошу вообще освободить меня от работы в райкоме... Я хочу поехать учиться в Высшую партийную школу.
Когда до Коробина дошел смысл этих слов, первым желанием его было заорать на Иннокентия, ударить наотмашь, но он лишь бросился к окну, сцепил в замок руки и долго глядел на пустынную площадь перед райкомом, на кривую тень от коновязи, на бродивших там пестрых кур, потом медленно повернулся к Анохину.
— За кого ты меня принимаешь, Иннокентий Павлович? — Он вдруг осип от волнения.— Я же не барышня, чтобы поверить тебе, будто ты рвешься к науке!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54


А-П

П-Я