https://wodolei.ru/catalog/dushevie_ugly/120x80cm/Cezares/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

..
— А кто это положил мне и до конца отмерил? — не уступал дед.— Я вон свой век доживаю, по самой, можно сказать, кромке иду и могу в момент сквозь землю провалиться, а все чего-то жду, вроде чудо какое должно произойти... А ты, выходит, всю свою жизнь наперед до самой могилы видишь?
— Тебе бы, дед, в пустыне пожить, где еще дикие племена бродят,— морщась, протянул Роман.— Они, может, тебя и за Христа бы приняли, заслушались...
— Ты над кем изгаляешься, поганец? — Дед стукнул палкой об пол, затряс гривастой седой головой.— Молоко на губах...
— Оставь его, тятя.— Корней подвинулся на лавке, освобождая место отцу и вошедшей следом за ним Васене.— Мечется как угорелый и норовит любого цапнуть, лишь бы самому полегчало!.. Мать, налей старику чайку погуще...
— Ну его к псу, это хлебово! — Натужно дыша, дед присел к столу.— Ты бы, Полюшка, поискала чего покрепче, а то что-то грудь теснит, дыхнуть не дает...
— Сопьешься, тятя,— недовольно сказал Корней.
— Иной всю жизнь тверезый, и никто ему не рад... Гремя ключами, Пелагея достала из шкафчика настоянную на рябине бутылку водки. Дед отломил от буханки хлеба поджаристую корочку, понюхал ее, озорно сверкнул глазами из-под клочкастых седых бровей.
— Не вешай голову, внучек, ты еще получишь портфелю в руки, натешишь душеньку!.. Голос у тебя, как в радиве, громкий, а чтоб орать на других, много ли ума надо? Вон как Липкой разоряется на всю деревню, и горя ему мало!.. Му, пей, Иван, досуха, чтоб не болело брюхо!
Граненый стаканчик доргался в его руке, как живой. Недоверчиво покосившись, дед еще крепче сжал его узло-ватыми пальцами, поднес ко рту, лязгнул зубами о край. - Вре-ошь,— просипел он,— не вырвешь-си-и!..
Разом опрокинув стаканчик в рот, поцеловал донышко, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы, потянулся за картошкой.
Пригибаясь з дверях, на кухню протиснулся Никодим, смущенно улыбнулся. Он тяжело опустился на заскрипевший табурет, неуклюже пригладил пятерней взлохмаченные волосы, с бережной робостью, будто боясь раздавить, принял стакан чаю из рук матери.
— А где же Клава, Дым? — с нежностью глядя на брата, спросила Васена.
Никодим посмотрел на нее, будто не в силах был сразу отрешиться от занимавших его мыслей, потом махнул рукой в сторону прируба. Он относился к Васене как-то по-особенному, баловал как маленькую, после каждой получки приносил ей какую-нибудь безделицу — косынку, ленточку, брошь.
Васена вынула из пышных волос зеленую гребенку и протянула ее брату.
— На, причешись, Дым!
Никодим послушно провел гребенкой по волосам, потом, придвинув сковородку с поджаренными шкварками, стал макать картошку.
На Ксению присутствие старшего брата действовало всегда успокаивающе — при Никодиме как-то все в семье становились спокойнее, даже Роман, не желавший ни с кем считаться. Вот и теперь, поднимаясь из-за стола, Роман вопросительно оглянулся на брата,
— Ну что, займемся сегодня сеялками?
Никодим медленно жевал, как бы раздумывая, и Роман, дожидаясь ответа, неторопливо надел полушубок, стол затягивать ремень.
— Мы же с последним трактором еще не все кончили,— проговорил наконец Никодим и поднял на младшего брата внимательные глаза.—Кабину надо как следует
закрепить.
— Ну, это на полчаса дела, не больше.
— Пока все гайки не привинтим и не пригоним к месту, ни за что другое браться не буду! — предупредил Никодим.
— Лады! — Роман придавил на макушке кубанку, хлопнул рукавицами.— Я двинусь, кузнецов потороплю, а ты не засиживайся!
Он взялся за железную скобку двери, но тут же отступил, пропуская вместе с волнами морозного воздуха заиндевелого Егора Дымшакова. Тот продрался через дверь, как воз сена, задевая косяки, шумно отдуваясь, в косматой, собачьего меха, шапке, залатанном шубняке, держа под мышкой ременный кнут. Он был краснолиц, от него веяло стужей, побелевшие от инея брови мгновенно оттаяли в тепле, и на жестких рыжих колючках их повисли капельки.
— Здорово, патриоты родины! — загудел он, сдирая с курчавого воротника льдинки.— Думал, никого уж не застану, а вы, оказывается, еще чаи разводите...
— Это что, тонкий намек? — Роман насторожился.— Поздно, дескать, на работу выходим?
— Смотря по тому, как глотаешь! — Егор рассмеялся.— Если гладко идет, то тонкий, если заденет и царапает, то в самый раз!
— А когда вы просыпаетесь, Егор Матвеевич? — не скрывая своего открытого восхищения задиристым родственником, спросила Васена.
Дымшаков сел на подставленный ею табурет, достал из кармана матерчатый кисет, высыпал щепотку табака на обрывок газеты.
— Я, девка, по петуху равняюсь — он горло прочищает чуть свет, а я глаза продираю. С утра вот за сеном в луга смотался, конюшню почистил, в правление забежал, а оттуда к вам — и то не по доброй воле, а по нужде! — Он стянул с головы шапку, достал с ее дна бумажку, а шапку нахлобучил на колено.— Вот, Ксения Корнеевна, телефонограмма тебе: должна быть вечером на бюро райкома! А чтоб тебе одной не было скучно, зовут и меня, и Черкашину, и нашего преподобного Аникея, и его карманного парторга Мрыхина.
Ксения рванулась, почти выхватила из рук Дымшакова бумажку. Наконец-то! Она словно глотнула свежего воздуха и в изнеможении закрыла глаза, но тут же вспомнила, что не одна в комнате, и спросила:
— А вас-то зачем, Егор Матвеевич?
— Меня? — Егор поскреб затылок, криво усмехнулся.— Да уж, наверно, но чай пить кличет Коробин... Узел, видать, завязался тугой, и зубами но взять и одному не осилить, вот он и собирает людей на подмогу. Да о себе ты не болей — пропишут тебе успокоительных капель, в крайности, поставят горчишник на мягкое место, чтоб в другой раз но забывала, что начальство надо слушаться, и отпустят с богом...
— Хватит тебе об нее свой язык точить! — вступилась за дочь Пелагея.— Он у тебя и так не затупился...
— Тогда мне, может, мимо вашей избы проходить, если вы все такие обидчивые?
— Зря лезешь в бутылку, Егор! — останавливая сердитым кивком жену, сказал Корней.
— Ну, в бутылку меня не загонишь — горлышко узкое! — Дымшаков хрипло рассмеялся, обвел родственников сииневато-острыми в прищуре глазами.— А вы что ж думаете, это только ее касается, а мимо вас ветром пронесет?
— Надо же осмотреться, в себя прийти.— Начиная волноваться, Корней зашарил руками по груди.— Работу, как жену, не на один день сватают...
— Ты, Егорша, вроде тверезый с утра, а разбушевался, как пьяный,— не удержался и стукнул палкой об пол дед Иван.— Избу вон надо обиходить, теплом запастись!.. Да и какой резон без оглядки садиться куда ни попало?
— Потому, шурин, ты целый месяц и держишься за бабий подол? — Дымшаков, так и не свернув цигарку, смахнул ладонью крошки махорки с обрывка бумаги и встал, грозно насупясь.— Ну глядите! Может, пока вы повыгоднее место ищете, Аникей столько гвоздей в лавку понабьет, что и сесть нельзя будет — со всех сторон станет жалить!.. Тогда не на кого будет обижаться!
Он в полной тишине, провожаемый тревояшыми взглядами, прошагал по избе и с яростью хлопнул дверью.
— Больно вы большую волю ему дали, вот он и честит всех почем зря! — не выдержав тягостного молчания, заговорила Пелагея, гремя посудой.— Над родной дочерью смешки строит, а вам хоть бы что. Молчите, как мокрые курицы!..
— Да разве ты не видишь, что он и сам весь горит внутри, что на нем места живого нет? — тихо возразил Корней.— Ты хочешь, чтобы я керосин в огонь плескал?
«Зачем они так сердятся? — думала Ксения, улавливая лишь обрывки слов.— Егор прав — нельзя сидеть сложа руки и ждать попутного ветра. Он и не хотел меня обидеть, ему просто невтерпеж, вот он ж шумит».
Молча собрались и ушли в мастерскую братья, убежала в клуб Васена, отец с дедом Иваном начали разметать двор, мать прибирала со стола, хлопотала у печки, а Ксения, стискивая виски, расхаживала по горенке и думала, думала все о том же и не находила выхода из тупика, в котором очутилась. Ну е кем ей посоветоваться? Что ее ожидает на нынешнем бюро? Неужели Коробин не поймет, что дело совсем не в ней, и покажет свой характер, лишь бы самому оказаться правым?
Еще какой-то месяц назад она была окружена надежными товарищами и друзьями, думала, что все к ней хорошо относятся, и вот достаточно было отстранить ее от работы, как оказалось, что она одинешенька и никому не нужна, кроме Анохина, да и тот празднует труса, вместо того чтобы прийти к Коровину и потребовать прекратить издеваться над человеком.
Побродив с час по горенке, она поняла, что не вынесет больше одиночества и неизвестности. Нет, она должна сию же минуту собираться и бежать в райком. Не может быть, чтобы она не встретила там хоть одну живую душу и не могла узнать, что там говорят о ней...
Накинув на плечи стеганку, мать проводила ее до развилки дороги, за деревню, и долго стояла, глядя ей вслед, «Какая я все-таки бессердечная! — подумала Ксения, и у нее вдруг защемило сердце.— Она мучается, переживает за меня, а я даже не обняла ее на прощанье, не поцеловала...»
Она помахала матери рукой и больше уже не оборачивалась, шагала размашисто, по-мужекя, постепенно обретая утерянное чувство уверенности. А почему она должна чего-то бояться, паниковать, когда во всем права? В конце концов, что может сделать с не» один Коробин? Неужели Синев, Вершинин и даже тот же Анохин будут покорно соглашаться с ним во воем? Не такие они люди, чтобы только смотреть секретарю в рот!
Дорога была пустынна, по обе стороны ее расстилался ровный и чистый снег, стояли в пуху метелки трав, вспыхивали на придорожных кустах хрустальные льдинки.
Конечно, будь здоров Бахолдин, все было бы по-другому, при нем и Коробин вел бы себя иначе. Алексей Макарович прежде всего пригласил бы ее к себе, подробно, до мелочей, расспросил бы обо всем, может быть, строго выговорил ей за все упущения и ошибки, но тут же бы начал думать о том, как исправить побыстрее ее промахи. Он бы не заботился в первую очередь о том, как наказать ее или отвести вину за то, что стряслось в Черемшанке, от самого себя. А Коробин, кажется, больше всего печется о том, чтобы не вызвать недовольства обкома и, предупредив события, доложить, что виновники срыва собрания уже наказаны и что райком, сделав из всего соответствующие выводы, наводит надлежащий порядок в колхозе. Вдруг, мол, в обкоме посчитают, что он не справляется с обязанностями секретаря и не способен сам, без подсказки, решить такое простое дело?.. Неужели так быстро портится человек, когда ему дается любая власть? Но ведь Бахол-дина власть не портила, он всегда и во всем оставался самим собой! Выходит, не каждому эта ноша по плечу? Наверное, Коробин думает, что сама должность, которую он занимает, уже дает ему право бесконтрольно распоряжаться судьбами людей.
Показался знакомый перелесок. Утреннее солнце пронизывало его насквозь, и Ксения остановилась, любуясь ржавыми и редкими листьями дубняка, сморщенными, кое-где уцелевшими гроздьями рябины. Вспархивали с гибких веток красногрудые снегири, сухо текли вниз молочно-белые струи, в безветренном воздухе долго висела перламутровыми блестками снежная пыль. Где-то здесь она повстречала десять лет назад Константина Мажарова...
Перелесок давно остался позади, и она почти бежала, подгоняемая тугими толчками сердца. «Ну кто надоумил его теперь вернуться в родные места? Не удалась жизнь в столице, так он решил сделать карьеру, спекулируя на добром отношении к тем, кто вызвался помочь деревне!.. И ведь успел понравиться многим, влез в доверие, а некоторые вообще смотрят на него как на героя, будто он совершил невесть что, променяв министерство на деревню! Неужели никто не разгадает его и он сумеет обмануть всех, как когда-то обманул ее?.. Или он надеется, вызвавшись участвовать в этой комиссии, загладить таким способом свою вину передо мной?.. Нашел дурочку! Так я ему и поверю!.. А может быть, он хочет еще раз унизить меня, чтобы я не смогла разоблачить его перед всеми? Пусть не надеется — все равно рано или поздно я выведу его на чистую воду, будь он проклят!..»
Ненависть к человеку, опять вставшему на ее пути, была так велика, что Ксения на какое-то мгновение устыдилась своей жестокости. Не слишком ли много чести для Мажарова, чтобы она столько думала о нем? «Еще, чего доброго, он может возомнить, что я по-прежнему неравнодушна к нему? А если по правде, то какое мне дело до него? Пусть живет как хочет, не все ли мне равно, что он находится где-то рядом? В конце концов, у нас с ним разные пути, и, если я его встречу хотя бы на том же бюро, мне не к чему обнаруживать перед ним свои чувства, постараюсь быть просто спокойной и вежливой. «Как живете?» — «Спасибо, хорошо!» — и пойду своей стороной, как будто его и не существует... Но если он сделает хотя бы малейший нечестный поступок, пусть знает, что даром ему это не пройдет!..»
Проходя мимо почты, она не сумела побороть мгновенно вспыхнувшего порыва — сейчас же позвонить Анохину и узнать от него, что ожидает ее сегодня вечером. Не может быть, чтобы он не был информирован. Она попросила соединить ее с райкомом и, прикрыв рукою трубку, держа ее у самого рта, шепотом сказала:
— Это я, Иннокентий... Мне нужно срочно повидать тебя и...
— Хорошо,— по-деловому сухо отозвался Анохин.—-Я смогу зайти к вам попозже...
«Что за дурацкая конспирация! — закипая от раздражения, подумала она.—-Перед кем это он так трясется?»
Бросив трубку на рычажок, Ксения выскочила на улицу. Только придя домой, она немного успокоилась: поставила чайник на керосинку, прибрала в комнате, долго сидела перед запыленным зеркалом, машинально водя пальцем по стеклу и недоумевая, откуда берется пыль.
Сквозь серый налет лицо ее проступало в зеркале, как незнакомое, почти чужое. Чтобы освободиться от неприятного ощущения, она стерла ладонью пыль, придирчиво разглядывала косо легшие от уголков рта брезгливые морщинки, заметила сверкнувший в волосах седой волос, выдернула его, но почему-то не удивилась тому, что он появился, как будто так оно должно и быть после всего, что с нею приключилось.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54


А-П

П-Я