Положительные эмоции магазин Wodolei.ru 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

..
Тут Горвендил печально вздохнул.
– Ах, Джеральд, как ты, никогда так и не побывавший в Антане, можешь это утверждать?
– Друг мой, – спокойно ответил Джеральд. – Я слишком мудр, чтобы совершить такой опрометчивый поступок. Нет, я не вошел в обещанное мне королевство. Я разрушил его. Поэтому оно будет существовать, покуда существую я, и оно будет таким, каким я его себе представляю. Я сохраняю за собой привилегию, находясь в таком покаянном настроении, которое порождает самые роскошные фантазии, играть с этой прекрасной идеей...
– Но... – начал было Горвендил.
– Нет, дорогой друг, вы ошибаетесь.
– И все-таки... – сказал Горвендил.
– Да, на первый взгляд, в этом что-то есть, но это на самом деле не затрагивает сути вопроса.
– Я только хотел сказать... – возразил Горвендил.
– Знаю! Я прекрасно понимаю твою мысль. И я признаю, что ты хорошо ее сформулировал. Проблема в том, что принцип, из которого ты исходишь, ошибочен.
– Однако... – сказал Горвендил.
– Да, но не всегда, – заявил Джеральд. – Для поэта единственный способ по достоинству оценить красоту какого-нибудь места состоит в том, чтобы никогда не посещать его. Нет, Горвендил, факты не должны сбивать поэта с толку. Не важно, что говорят факты: все поэты, от Прометея до Юргена, предпочитали играть с прекрасными идеями. Поэтому последовательный поэт всегда разрушает предназначенное ему царство, потому что только так он может превратить его в прекрасную идею. Поэтому для меня, первоклассного поэта, войти в мое королевство было бы непростительной ошибкой. Ведь тогда у меня было бы только одно королевство. Но теперь я могу несколько раз на дню воссоздавать разрушенный город, и с каждым разом он будет становиться все более великолепным. Таким образом, у меня тысячи королевств, одно прекраснее другого. Сегодня Эвашерах будет ждать меня там, среди красот, благовоний и неприкрытой порочности древнего Востока. Завтра сладкоголосое пение пернатоногой Эвадны позовет меня в совершенно другой Антан, который на этот раз будет окруженным морем, небольшим тропическим островом. А послезавтра еще более идиллические картины будут манить меня в пасторальный, написанный в пастельных тонах, гораздо более многолюдный Антан, где будут обитать мечты моей юности, а сладкие губы Эварван сделают его моим персональным раем. В то время как в других обстоятельствах, когда я приду в более схоластическое умонастроение, я буду знать, что в Антане меня ожидает глубокая мудрость и широкая эрудиция Эвайны, вплоть до последнего параграфа. Но чаще всего, Горвендил, я буду вспоминать о другой женщине и о мальчике, в которых не было ничего примечательного, но которые какое-то время, казалось, принадлежали мне. И я буду верить, что эти двое ожидают меня в гораздо более прозаическом Антане; и я буду знать, что никакая магия, как бы она ни превосходила своим могуществом гораздо менее привлекательные мечты моей зрелости, не может дать мне ничего более дорогого... Ведь у меня, Горвендил, было все, что нужно мужчине. Антан не может предложить мне ничего более желанного, чем то, что у меня уже было. И никакая сила не может поколебать мою благодарность за те иллюзии, которые украшали мою жизнь в то время. И здесь, в этой серой стране, где все течет, среди этих твоих свиней, я отчаянно воскликну: «Я счастлив!..»
– С дураком, особенно с таким, у которого на языке вертится множество прекрасных слов, тоже не спорят. Ведь это неописуемая глупость – возомнить, что Антан может быть разрушен тобой или кем-либо другим. Нет! Обещанное тебе царство ждало тебя, Джеральд. Но ты допустил промах, ты поддался соблазнам семейной жизни, и ты слишком много говорил! Теперь Магистр Филологии силой слова, которое было в начале, и которое будет существовать, когда все остальное исчезнет, навечно спрятал от тебя твое королевство так, что ты не можешь его ни достигнуть, ни увидеть, ни даже верить в него. Теперь тебе остается только лечить боль за свою ошибку бессмысленными оправданиями, словно припарками. И я теперь говорю тебе, что на такой промах, на такую неудачу и на такие оправдания есть только один ответ.
Затем Горвендил сообщил Джеральду слово силы и вынул из кармана небольшое зеркальце в три квадратных дюйма. Во мгле послышался шум маленьких сильных крыльев. У ног Горвендила, среди свиней, появились три белых голубя. Он сделал все, что от него требовалось, и Джеральд очутился в месте, которое было ему знакомо.

Часть XII
Книга согласия

Откровенность не более приятна, чем скрытность, когда она неуместна


Глава 48
Плоды трудов Силана

Итак, Джеральд снова очутился в библиотеке, в которой, как ему казалось, не ранее чем четыре месяца тому назад он покинул свое материальное тело. Свет горел, но в комнате никого не было.
Не было заметно и никаких существенных перемен. Большинство его книг стояли так, как он их оставил. На книжных полках все еще были расставлены фигурки птиц, зверей и рептилий из фарфора и бронзы. Более тщательное исследование, однако, показало, что к его небольшому зверинцу прибавилась очаровательная китайская кошечка – полусонная черная кошечка с красной лентой на шее – и маленький слон из кости, тоже черный, но с белыми бивнями.
Стулья, насколько он мог заметить, были покрыты, но материал был подобран под цвет обивки. Ковер, который когда-то принадлежал его матери, все еще был под ногами, а занавески, хоть и новые на вид, были все того же отвратительного зеленоватого цвета, который при свете свечей отдавал желтизной.
– Что за мерзкий цвет! Я всегда хотел при первой же возможности заменить эти занавески на другие, по-настоящему зеленые. Я должен признать, что все эти тридцать лет, которые для меня пролетели, как два месяца, мое тело отличалось удивительным консерватизмом. А еще оно обладало похвальным трудолюбием, потому что здесь полно книг, написанных Джеральдом Масгрэйвом.
Странно было видеть такое количество незнакомых трудов, выполненных твоим собственным телом, выдуманных клеточками твоего собственного мозга и написанных твоей собственной рукой за то время, пока всем этим движимым имуществом владел Силан. Однако результаты были налицо.
Среди них не было фривольных романов, которые он мог бы, возможно, сочинять при помощи этих клеточек и этих рук, романов, которые в лучшем случае были бы для читателя пустой тратой времени, а в худшем – вызывали бы у него нехорошие и непотребные мысли. Напротив, все эти тома in quarto были серьезными, учеными, схоластическими трудами. Поэтому Джеральд разглядывал эти тома с оправданной гордостью и глубоким уважением. Сами их переплеты были несовместимы ни с чем фривольным, а их содержание – ни с чем двусмысленным и ненаучным. Более того, восхищенный взгляд Джеральда обнаружил, что почти каждая страница покоилась, словно на пьедестале, на внушительных ссылках: на ссылках, напечатанных самым мелким, почти нечитаемым шрифтом; на огромных многоязычных ссылках, пестрящих римскими и арабскими цифрами, постскриптумами с длинными периодами после них, а также словечками вроде «Ibid.» и «op.cit.»; на ссылках, которые мимоходом давали понять, что вам известны все человеческие языки и все когда-либо напечатанные книги, и которые легко отсылали читателя к такой-то и такой-то странице специального издания; и на ссылках, которые, казалось, цитировали книги на всех языках, предварительно сократив название каждого процитированного труда до нечитаемости.
Джеральд с одобрением отнесся к тому, что эти труды не имели ничего общего с романтической дребеденью, которая разлагала умы и души читателей. В них шла речь о действительно стоящих проблемах этнологии, таких как брачные обычаи разных стран, виды мужской и женской проституции у различных народов, история педерастии – для каждой страны в отдельности, – а также история лесбийской любви, зоофилии, некрофилии, кровосмешения, содомии, онанизма и всех проявлений сексуальности во все времена. Здесь были представлены и другие, еще более оригинальные его работы, такие как «Попытка восстановления утраченных книг Элефантины», «Семя Миноса» с прекрасными иллюстрациями, тезисы докторской диссертации на тему «Культ Лингама», «Шабаш и ритуалы плодородия», опубликованная за счет автора книга «Миф об Аништар и Кальмуре», «Штудии о Приапе», а также множество других монументальных трудов, которые, хотя Джеральд этого не знал, заставили имя Джеральда Масгрэйва зазвучать в лекционных залах, университетских аудиториях и на страницах научных журналов.
In fine, эти тома сделали Джеральда Масгрэйва самым уважаемым и самым читаемым из американских этнологов, и Джеральд был весьма впечатлен трудолюбием, эрудицией и широтой взглядов своего тела. Среди этих книг был и один ученый трактат, посвященный историческому развитию, механике и отражению в литературе всех известных проявлений великих сил, которые создали все живое.
– Да, очень поучительно видеть, какое рвение и здравый смысл выказало мое тело при фиксации исторических и научных истин, в то время как я, словно цыган, бродил неизвестно где с головой, забитой всякими глупостями.
Затем на следующей полке Джеральд обнаружил еще четырнадцать томов с вырезками. Они были наполнены напечатанными в газетах похвалами и положительными отзывами критиков о книгах Джеральда Масгрэйва. Они содержали также отзывы ученых о его книгах. Внутрь были вложены письма, адресованные Джеральду Масгрэйву и написанные, в большинстве своем, теми странными людьми, которые постоянно пишут авторам, хотя многие из них принадлежали перу людей довольно почтенных.
– В мое отсутствие мое тело, благодаря своим книгам, стало уважаемым и даже видным гражданином. Мое тело, судя по его образу жизни, стало важной персоной. Проявляя также естественный интерес к слабостям великих людей, я также замечаю, что мое тело стало чем-то вроде старой сороки, которая в течение тридцати лет собирала все клочки бумаги, на которых было написано мое имя.
Затем Джеральд открыл черную шкатулку с серебряными уголками, в которой лежала пожелтевшая от времени рукопись. Ее Джеральд отнес на письменный стол. Оказалось, что его роман о героическом предке, Доне Мануэле Пуактесмском, остался таким, каким он его оставил: на его девяноста трех страницах не было изменено ни одного слова.
– Моему телу не хватило сил, чтобы подхватить порыв высокого вдохновения моей юности. Поэтому оно, понятно, нашло себе другие занятия и благодаря им стало личностью. Я не жалею об этом. Не всякое тело становится личностью. Но все-таки обидно, что миру не дано насладиться этим прекрасным отрывком.
Но тут дверь открылась. В дверном проеме стоял мужчина средних лет. И Джеральд тотчас же узнал свое физическое тело и увидел все следы, которые время наложило на него.
И Джеральд каким-то образом понял, какой уединенной, бедной событиями, самоотверженной и трудной жизнью знаменитого ученого все эти годы жило его тело. Эта старая сорока, сидя в этой пыльной комнате, в окружении этой детской коллекции маленьких кошечек, слоников, собачек, зайчиков, курочек, фарфоровых верблюдов и прочих дурацких игрушек, день за днем собирала ценные и интересные сведения в этих томах in quarto, а велеречивые славословия складывала в те альбомы. Вот, собственно, и все, чем он занимался. Так он жил в мире, в котором было такое изобилие возможностей, в мире, который можно было видеть, слышать, осязать, обонять и пробовать на вкус по своему усмотрению; в таком богатом мире, где каждый мог жить по-царски и никогда не унывать, обладая только тем наследством, которое достается всякому человеку – пятью чувствами.
В то же время такая самоотверженность не прошла бесследно: время заставило за нее дорого заплатить. Ослабленное тело выглядело нездоровым. Под слезящимися, мутными глазами набрякли белые мешки. Кожа у знаменитого ученого была одутловатая и казалась жирной. У него почти не осталось волос, кроме нескольких седых прядей. Он был сморщенным и худым, однако у него был на удивление большой, выпуклый живот. У него, очевидно, были больные почки, нездоровое сердце, испорченные зубы и разрушенная печень, а также почти все остальные последствия сидячего образа жизни в пожилом возрасте.
Тело этого украшения науки и литературы было, in fine, отвратительной грудой отбросов и повсюду нуждалось в заплатах. Павшее божество, увидев это совместное произведение времени, большой учености и жизни, проведенной в четырех стенах, могло только тряхнуть своей рыжей шевелюрой в знак презрения к этому единственному убежищу, которое теперь оставалось у низверженного бога.
Тем не менее Джеральд произнес слово силы, которое дал ему Горвендил. Затем у Джеральда помутилось сознание, он на мгновение испытал тошноту и почти ослеп...
Потом Джеральд обнаружил, что он стоит в дверях библиотеки, разглядывая тихую освещенную комнату. Перед ним стоял рыжеволосый, стройный молодой человек в синем кафтане, золотисто-желтом плаще и в высоком кружевном воротнике. Молодой человек улыбался Джеральду Масгрэйву своим женственным ртом, а в глазах мальчишки была ленивая, пренебрежительная усмешка.
Старый Джеральд Масгрэйв восхищался им с восторгом, который он почти ненавидел. Но потом понял, что мальчишка не имеет значения, и что он заключил выгодную сделку.

Глава 49
Торжество двух истин

– Странное и славное слово ты сказал мне, – начал паренек. – Ты заключил страшную сделку. Ведь ты по своей собственной воле произнес слово, которое выкупило назад твое изношенное, больное тело теперь, когда оно ничего не стоит.
Джеральд ответил:
– Я, навсегда покинув Миспекское Болото, купил свободу от вездесущей магии Двух Истин. Я больше не влюблюсь с первого взгляда в лишенное изъянов женское тело. Я купил ноги, которые слишком стары, чтобы странствовать, уши, глухие к зову богов, к возбуждающей музыке великих мифов и к женской лести; я купил глаза слишком слабые, чтобы различить на горизонте огни Антана.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29


А-П

П-Я