Аксессуары для ванной, удобный сайт 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– За то, что ты людишек до мятежа довёл да от пожога мельницу не уберёг, нет тебе доходов с крестьян, и давать тебе крестьянам доходов господарь не приказывал до богоявленьего дни!По толпе прокатился злорадный, удовлетворённый смешок:– Доездился на наших спинушках, упырь!– Ужо вперёд прознаешь, как над людишками измываться!– Басурман волосатый!– Копыто бесовское!– Тать!Дворецкий взмахнул рукой. Всё сразу стихло.– Стройся гуськом!Когда мужики стали друг другу в затылок, дворецкий, заметно побледнев, приступил неверной рукою к счёту.– Выходи пятый! – глухо выдавил он, глядя в землю, и снова затыкал пальцем в спины крестьян. – Десятый в сторону!Выделив пятнадцать человек, дворецкий обмахнул бороду меленьким, точно стыдливым крестом.– И повелел господарь отобрать каждого пятого крестьянишку, – не сдерживая слёз, всхлипнул он в кулак, – да за пожог мельницы бить их кнутом, водя их по деревням, токмо бы чуть живы были, а погодя, сковав, прислать к Москве на их подводах.Заметив движение в толпе, солдаты угрожающе взялись за оружие. Дворецкий вытер с лица пот и ещё печальнее продолжал:– А у каждого седьмого наказал господарь отобрать в его казну господареву избу со всем достатком да продать тех седьмых без земли, разлучив всех родичей, помещикам в дальние городы.Солдаты погнали всех отобранных на господарский двор, в подвал.После обедни все село высыпало за околицу послушать пришедшего откуда-то юродивого.Побрякивая тяжёлыми веригами, полунагой человек стоял на пригорке и, воздев к небу руки, выкрикивал что-то нечленораздельное и бессвязное.Преисполненные благоговейного страха, крестьяне не спускали глаз с юродивого и изо всех сил старались проникнуть в смысл выкриков.Небо морщилось тёмными тучами, кому-то воровски подмигивало отблесками далёких молний, сворой изголодавшихся псов рычали, припадая к земле, глухие раскаты грома. Юродивый ныл все протяжней, тоскливей, его молодое лицо посинело, у краёв мясистых, чувственных губ закипала пена, а глаза, глубокие, как вздох одинокого человека, в неуёмной кручине уставились неподвижно в прокисшую высь. Вдруг он подпрыгнул, радостно захлопал ладонями по бёдрам, словно увидел наконец того, кого так томительно ждал, и, повернувшись к толпе, отвесил низкий поклон.– Сподобился! Радуйтесь и веселитесь, православные христианы! Яко узрел я перст, путь указующий убогим людишкам!До отказа вытянув два пальца, юродивый перекрестился древним русским крестом. Его лицо и глаза приняли осмысленное выражение, от юродства не осталось и следа.– А вам бьют поклон до земли намедни бежавшие корневские… – огорошил юродивый толпу и неожиданно осёкся.К околице из господарской усадьбы скакали верховые псари.– Тот самый. Стрелец Фома! – докатился до слуха людишек рёв головного всадника.Толпа рассыпалась в разные стороны. Фома стрелой бросился к лесу и вскоре исчез из виду.На рассвете из подвала вывели приговорённых к кнуту и под мелкую барабанную дробь погнали по деревням.Каты били крестьян размеренно, с чувством, щеголяя своим умельством друг перед другом и перед понуро шагавшими родичами избиваемых. Голые спины издельных побурели, разбухли, кожа мочалилась; в славу, которую непрерывно пели господарю женщины и дети по приказу дворецкого, вплетались тягучие и липкие, как кровавый след за казнимыми, стоны. По-шмелиному жужжали бичи. Неугомонным стрекотаньем кузнечиков по пыльным дорогам рассыпалась барабанная дробь. Над головами избиваемых кружилось чёрными думками вороньё.В трёх верстах от села дворецкий, приготовившийся было подать знак для роздыха, в ужасе замер: со стороны Богородского взметнулся к небу огненный столп.– Горит! – крикнул кто-то в толпе и, не сдерживая буйной радости, закружился волчком.Когда дворецкий прибежал на село, всё уже было кончено: от господарской усадьбы почти ничего не осталось.Под суматошный шум крестьяне благоразумно сбежали пока что от глаз дворецкого и солдат.Навстречу к ним из лесу бежал Фома.– То я, – объявил он торжественно, – воздал за вас!Крепостные насупились.– А главою за воздаяние сие ты ответ будешь держать?Ничего не ответив, Фома сунул два перста в рот и пронзительно свистнул. Из лесу в то же мгновенье один за другим показались вооружённые фузеями, топорами, ослопьем люди.– Разбойные! – сразу повеселели крестьяне. – Эвона, и корневские меж ними!Фома властно оглядел крепостных и заговорил. Огненные слова его зажгли толпу.– Идём! Все одно погибать! Бери нас! Идём! – далеко разнеслось по округе…Так каждодневно умножались ватаги Фомы, Черемного, Одинцова – стрелецких послов.Все ватаги связывались между собой и получали приказы через раскольничьи скиты. Там же заготовлялся и прокорм для бунтарей.Когда собралась большая сила беглых, послы, совместно с испытанными атаманами, имена которых были ведомы всему краю, учинили сидение.Было решено: водительство новой ратью отдать атаманам; стрелецким выборным, опричь трёх, идти назад на Москву; обо всём, что затевает царевна и куда гнёт князь Хованский, немедля извещать ватаги; по первому кличу стрельцов московских или атаманов стать в тот же час всем заодно и двинуться противу дворянских дружин.Гордые так добро выполненным поручением тайного круга, Фома и Одинцов отбыли на Москву. Глава 28ОПОРА ГОСУДАРЕЙ РОССИЙСКИХ Раскинувшиеся по необъятным русским просторам дворянские усадьбы сбросили с себя извечную сонную одурь и суетливо готовились в «великий» поход, на «покорение под свои нози и нози царей восставших смердов».Давно уже не было такого «задушевного» единения между середним помещичьим дворянством, как в те «дни испытания». Все, как один человек, не задумываясь, горячо откликнулись на призывную грамоту царевны – головой умереть за государей и за дворянские вольности.– Головой постоим за помазанников Господних! – потрясали господари заржавленными мечами. – Не отдадим земли русской холопям взбесившимся!Точно к празднику, готовились они в поход.Попы провожали дружины далеко за околицу, служили торжественные молебствования, благословляли крестом и образом Спаса «отбывавших на бранный подвиг за честь государей».Из городов то и дело наезжали в селения служилые начальные люди. Сполошным колоколом пономари скликали к усадьбам работных, холопов, крестьян, всех, кому не доверяли господари.Приезжие первые кланялись сходу, осеняли себя широким крестом и приступали к «выполнению своего долга перед государями» – к томительно долгим речам. Они говорили о смятении умов», раздирающем «христолюбивую Русь», об «изуверах, продавшихся дьяволу и дерзко восставших противу Богом установленной государственности русийской».– Близок час, когда придут на нас богопротивные иноземцы, – предостерегающе-пророчески звучали их голоса, – разрушат храмы Господни и приневолят православных людей поклонятися идолищам поганым!Людишки молча слушали, переминались нетерпеливо с нона ногу, подозрительно оглядывали «златоустов». Так же молча шли они потом к столам, расставленным на дворе, усердно потчевались выставленными для них незатейливыми закусками, мёдом и брагою.Служилые садились за общий стол, пожёвывали скромно перепечи и уже без напыщенности, будто дружески беседуя, продолжали своё дело.– Покель, к слову молвить, пожар на селе, – тепло заглядывали они в глаза слушателям, – вместно ли благоразумному человеку не тушить огонь, но раздувать его боле? Нет ведь? Кто себе ворог? А коль так, то и нам ныне вместно молитвою слёзною, долготерпением и послушанием властям предержащим погасить мятежный пожар московский. А стихнет огонь, станет всё на место своё, в те поры соберут государи великий собор и одарят убогих такими милостями, кои и во сне им не виделись. На том цари при самом патриархе крест целовали!После отъезда незваных гостей людишки забирались поглубже в лес и только там уже развязывали языки. Но дальше слов пока что не шли.– А что ежели и впрямь налетят на Русь саранчой басурманы и сдерут с шеи крест?И, пошумев без толку, с чувством какой-то неловкости, непонятного стыда за самих себя, спешили по домам.Царское семейство временно поселилось в Воздвиженском. Туда вскоре прибыл первый дворянский полк. Софья вышла к дружинникам.Увидев царевну, полк обнажил головы и опустился на колени.Воевода высоко поднял одну руку, кулаком другой ударил себя в грудь:– Страха не страшусь!Дружинники лихо вскинули головами и рявкнули дружно за старшим:– Смерти не боюсь! Лягу за царя, за Русь!Поклонившись воеводе, царевна милостиво поднесла к его губам руку.– Ведала я, что единою силою крепка богоспасаемая родина наша – истинными слугами престола, дворянами, а всё же не чаяла, что имут дворяне такую великую любовь к Русии!Она задыхалась от волнения, нелицемерные, горячие слёзы радости не давали ей говорить.Милославский обнял племянницу и, сам растроганный увёл её торопливо в покои.Нарышкины же с их приверженцами решили не выходить к дружине.Прильнув к оконцу, Пётр следил за всем, что происходило на дворе. Он бы с радостью выскочил к дружине, побратался со всеми и уж наверно оказался бы достойным полковником, не таким медлительным, бесстрастным соней, как этот дряхлый старик-воевода; но подле него стояла с дозором мать и никуда не отпускала. Правда, с матерью ещё бы можно поспорить (много ли женщина разумеет в ратных делах!), однако же не только она – сам Борис Алексеевич, верный соратник его военных потех, так же сиротливо свесил голову и стал непохож на себя. «К чему бы сие?» – думал государь и чувствовал, как боевой пыл его тает и сменяется упадочным состоянием духа…На просторном дворе суетились дворовые и монахи. Дружинники о чём-то весело переговаривались, шутили, держались так, как будто были в своей усадьбе, а не в государевой ставке.Какой-то юнец увидел Петра, что-то шепнул соседу.Царь хотел спрыгнуть с подоконника, но раздумал. Подавшийся было поближе дружинник, встретившись с жестоким, как русская стужа, взглядом царя, зябко вобрал голову в плечи и попятился в сторону, за спину товарища.– Лют! – не то со злобой, не то с невольным восхищением выдохнул он и уже во всё время, пока оставался на дворе, не пытался больше заглядывать в оконце Петрова терема.Дружина пировала до поздней ночи, потчуясь из рук царевны тяжёлыми чарами.Захмелевшие сёстры Софьи, Марфа и Марья, маслено поглядывали на воинов и, хихикая, о чём-то беспрестанно шушукались. Царица Марфа Матвеевна неодобрительно покачивала головой и то и дело гнала царевен в светлицу. Когда же Софья, посмеиваясь лукаво, предложила ей чару, она с омерзением заплевалась и вылетела стрелою из трапезной.– Доподлинно остатние времена! – зло сдвигая брови и в то же время набожно крестясь, процедила Марфа Матвеевна и вошла в опочивальню старшего царя.Иоанн приподнял с подушки голову и довольно улыбнулся:– Сдаётся, глас будто любезной царицы Марфы?– А сдаётся – окстись! – сверляще пропустила царица сквозь зубы, но, увидев, с каким болезненным испугом ощупал Иоанн полуслепыми глазами её лицо, сразу стала добрее.– Ты бы заснул, государь, – шагнула она к постели и провела рукой по голове царя. – Что тебе все бодрствовать да маяться!Иоанн облизнулся и поцеловал тёплую ладонь женщины.– Измаяли меня недуги. Ни сна от них, ни покоя. – И устремил пустой взгляд в подволоку. – А наипаче всего очи умучили… Таково больно от них, инда голову всю иссверлило…Достав из-за божницы пузырёк со святою водою, Марфа Матвеевна благоговейно перекрестилась и плеснула мутною жижею в глаза государя.– Полегчало? – спросила она после длительного молчания.Больной пожал плечами:– Может, и полегчало. Бог его ведает.– Ну, то-то ж, – успокоилась царица и присела на край кровати.Иоанн повернулся на бок, подложил ладонь под жёлтую щёку и слезливо вздохнул:– А и тоска же, царица!– А ты помолись.– Молился. До третьего поту поклоны бил, ан все не веселею. – И заискивающе попросил: – Сказ бы послушать… хоть махонькой.Марфе Матвеевне самой было скучно, и, чтобы рассеяться как-нибудь, она тотчас же милостиво кивнула:– Ладно. Потешу ужотко.Она перебрала в памяти знакомые сказы и начала мерным рокотком:– Вот было какое дело, скажу твоему здоровью. Ехал чумак Чумак – кабатчик, сиделец в кабаке

с наймитом. Ну, ехали, ехали, покель не остановились на попас и развели огонь. Чумак пошёл за байрак Байрак – то есть буерак, сухой овраг

, свистнул – и сползлась к нему целая туча гадов. Ну, набрал он гадюк, вкинул их в котелок и почал варить…Язычок огонька лампады заколыхался, точно в хмелю, лизнул масло. В лампаде зашипело, треснуло что-то, язычок вытянулся прозрачной серебряной нитью и растаял. В опочивальне стало темно и как бы холоднее.Иоанн натянул на уши шёлковый полог.– Инда гады шипят, – передёрнулся он.– Окстись! – испуганно вскочила Марфа Матвеевна. – Нешто можно так про лампаду?!Она оправила фитилёк, раздула огонёк и, перекрестясь, снова присела на постель.– Сказывать, что ли?– Сказывай, государыня. Уж таково-то по мысли сказы твои!И хоть много раз слышал сказ, всё же с большим любопытством приставил к уху ребро ладони.– От словес твоих словно бы и хвори не чую. Ей-Богу.– Так вот, государь… Как то есть вода закипела, слил её чумак наземь, слил и другую воду и уже в третью высыпал пшена. Приготовил кашу чумак, покушал и наказал наймиту вымыть котёл и ложку. «Да гляди, – перстом грозится, – не отведай каши моей!» Одначе не утерпел наймит, наскрёб полную ложку каши гадючьей и скушал…Царица брезгливо поморщилась, сплюнула на пол и поглядела на Иоанна.По лицу царя скользнула тихая улыбка блаженного. В уголках тоненьких губ запузырилась пена.Решив, что государь вздремнул, Марфа Матвеевна примолкла.– Ан не досказала, – заёрзал вдруг Иоанн. – Ан и половины не выслушал!Царица добродушно усмехнулась.– Поблазнилось мне, заспокоился ты сном, государь. Потому и умолкла.И, осторожно протерев пальцем глаза царя, принялась рассказывать дальше:– Скушал наймит кашу, и чудно ему стало.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121


А-П

П-Я