Заказывал тут магазин 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он не имел представления о том, в какую сторону движется туша, но знал, что угроза прозвучит убедительно: ни одна из властей – федеральная, штата или местная – не захочет нести расходы (в размере, возможно, до ста тысяч долларов) по эвакуации с пляжа пятидесяти тонн гниющего китового мяса. Чейс указал неверные координаты местоположения кита, сообщив данные по той точке, куда предполагал его отбуксировать. Если бы разрешения ему не дали, он мог заявить, что не трогал тушу, а если бы дали – оттащить ее дальше, в открытый океан, где едва ли до нее доберется какой-нибудь рыболов-спортсмен.
Чейс не стал дожидаться ответов. Они с Длинным погрузили в институтскую лодку крюки-кошки, бухту каната и отправились искать кита. Нашли сразу и около полуночи, в свете луны, вонзили кошки в гниющее мясо и начали буксировать тушу в Атлантику, за остров Блок. Их преследовал мерзкий смрад разложения и ужасные хрюкающие звуки, которые издавали акулы, выпрыгивающие из воды, чтобы вырвать кусок жирной плоти.
Это был молодой горбач, и с первым светом зари они увидели, что его убило. Словно саван, вокруг головы кита плыли рыбачьи сети. Он напоролся на огромную промысловую сеть, еще сильнее запутался, когда метался в попытках вырваться, и наконец задушил себя.
Белая акула появилась вскоре после восхода, большая зрелая самка, вероятно – пятнадцати или двадцати лет, в лучшем для размножения возрасте. Беременная, как выяснил Чейс, когда акула перевернулась на спину, глубоко погружая тяжелую голову в розовое мясо китового бока и показывая вздутый живот и половую щель.
Никто точно не знает, как долго живут большие белые или когда начинают давать потомство, но существующая теория предполагает, что максимальный их век – от восьмидесяти до ста лет, а половая зрелость наступает примерно в десять лет, после чего самки рожают одного-двух детенышей раз в два года.
Убить ее, повесить голову на стенку и продать зубы – означало бы не просто убить одну большую белую акулу.
Это означало уничтожить, может быть, до двадцати поколений акул.
Крючок с передатчиком они вонзили быстро и легко. Акула не почувствовала укола и не перестала есть. Несколько минут они наблюдали ее, и Чейс делал снимки. Потом, когда они собрались домой, Длинный включил радио и услышал, как рыбаки по найму всюду болтают о ките. Рыболов-профессионал, очевидно, зашел в бар и, чувствуя долг исполненным, так как сначала позвонил в институт, не смог устоять перед искушением похвастаться перед приятелями и рассказал им про кита.
«Куда он делся? – будут гадать рыбаки. – Кто его забрал? Чертово правительство? Эти шизанутые из института? На восток. Его наверняка утащили на восток от Блока».
Рыбаки неизбежно придут. Придут, чтобы прикончить беременную акулу.
Чейс и Длинный не дискутировали. Они извлекли из лодки брикет пластиковой взрывчатки, сохранившейся от строительства институтских доков, и аккуратно разместили заряды в наиболее удаленных от питающейся акулы частях кита. Они взорвали заряды один за другим, развалив китовую тушу на куски, которые немедленно стали расплываться в стороны и тонуть. Цель для рыбачьих радаров исчезла; теперь они никогда не смогут найти останки кита – не найдут и акулу.
Акула, преследуя куски китового жира, погрузилась в безопасную глубину.
Если агентство или департамент захотят начать против него дело, подумал Чейс, пусть себе. Свидетелей не было, доказательства весьма слабые, а если у кого-то из рыбаков хватит ума вычислить, кто это сделал, и достанет глупости подать жалобу, он накажет сам себя, признав, что намеревался подойти к мертвому киту ближе дозволенного законом.
Важнее всего, что акула останется жива.
Они опустили приемник излучения и еще несколько часов шли за белой, двинувшейся к востоку, на большую глубину, а потом повернувшей на север.
При обычных обстоятельствах Чейс преследовал бы акулу непрерывно, потому что перерыв означал риск потерять ее: она могла уйти за пределы досягаемости передатчика, и снова отыскать ее прежде, чем сядут батарейки – через два, максимум три дня, – было бы очень трудно.
Но в этот вечер рейсом из Сан-Вэлли через Солт-Лейк-Сити и Бостон в аэропорт Гротон в Нью-Лондоне прилетал Макс. В первый раз Макс собирался провести с отцом целый месяц, и Саймон проклял бы себя, если бы позволил, чтобы мальчика встретил какой-то таксист из близлежащего городка Стонингтон, а потом отвез – одного, в сумерках – к скале, примерно столь же привлекательно для него выглядящей, как Алькатрас.
Так что они с Длинным оставили акулу, моля Бога, чтобы она не отправилась в странствие к Нью-Гэмпширу, или Мэну, или в океан к Нантакету, и чтобы им удалось в течение ближайших шести часов снова засечь ее. Чейс не представлял, как скоро она должна разродиться, но электронный датчик отметит это событие, если оно произойдет, сообщит о переменах в температуре тела и химическом составе. Может быть, они даже увидят роды, если животное будет у поверхности. Никто до сих пор – ни ученый, ни спортсмен – не становился свидетелем рождения большой белой акулы.
Макс сказал, что не ждет багаж, и они заторопились из аэропорта: на грузовик, на остров и на лодку. С покрасневшими глазами, измотанный, мальчик был безумно возбужден, предвкушая встречу с живой белой акулой. Когда он позвонил матери с лодки по радиотелефону, единственным определением, которое он вспомнил, оказалось «ужасающая».
Коринна ничуть не испугалась, она попросила к телефону Саймона и прочитала ему лекцию о необходимой осторожности. Все проблемы решил Макс, он снова отобрал трубку у Чейса и сказал:
– Ма, не дергайся, все нормально. Большие белые не любят причинять людям боль.
– Что ты имеешь в виду?
Макс засмеялся и пояснил:
– Они их просто едят, – но, услышав, как мать хватает ртом воздух, добавил: – Шучу, ма... Маленькая акулья шутка.
– Штормовка у тебя есть? – спросила Коринна.
– Все отлично, ма, правда... Целую. – И Макс повесил трубку.
На поиск акулы они потратили меньше часа, и Чейс расценил это как очередное подтверждение одной из своих любимых идей.
Его особенно интересовал вопрос о перемещениях больших белых акул – он даже намеревался посвятить этой теме диссертацию. Исследователи в Южной Австралии, на атолле Дейнджер и в заливе Коффина, где в течение года температура воды меняется незначительно, пришли к выводу, что белые в тех местах определенно привязаны к своим территориям. Источник питания – колонии тюленей – оставался у них постоянным, и в течение примерно недели каждая белая совершала обход участка, возвращаясь затем к его началу.
Здесь, на Восточном побережье Соединенных Штатов, разница зимних и летних температур достигла около пятнадцати градусов, пищевые запасы менялись непредсказуемо, и привязанность к территориям была бы необоснованна. Никто, конечно, не мог сказать этого наверняка, но Чейс собирал свидетельства того, что здешние белые могут мигрировать: видимо, зимой они уходили к югу, снова появляясь весной или в начале лета (причем некоторые забирались на северо-восток до канадских берегов), оставались тут до конца сентября или начала октября, а затем опять поворачивали на юг.
Но больше всего убеждали Чейса записи многолетних наблюдений. Они показывали: некоторые белые год за годом возвращались в одни и те же районы и, пока находились здесь, эксплуатировали одни и те же участки. Доказав подобные повторы схемы, он открыл бы новую область исследований по навигационным способностям и по матрицам памяти больших белых акул.
По крайней мере, до тех пор, пока для изучения оставалось хоть какое-то количество больших белых акул.
* * *
– Она снова пошла вниз, – крикнул Длинный из каюты.
– На мой вкус, дама очень непостоянная, – разочарованно произнес Чейс.
Он посмотрел на берег. Лодка находилась на траверзе мыса Напатри, Уотерборо остался прямо за кормой.
– Куда теперь?
– Похоже, она собралась к Монтоку. Но без особых намерений. Прогуливается.
Чейс прошел в каюту, повесил камеру и вытер со лба пот.
– Хочешь сандвич? – позвал он Макса.
– Только не тот огромный с сардинами и луком.
– Нет, я припас тебе с ореховым маслом и джемом.
– Открой мне пиво, – попросил Длинный, глядя на часы. – На часах – девять пятнадцать, но это ничего не говорит о том, какое время на самом деле. – В течение последних сорока часов они спали нервными четырехчасовыми сменами. – Брюхо мне говорит, что сейчас как раз пить часов пиво минут.
Чейс шагнул к трапу, ведущему в проход, но лодка вдруг накренилась – раз, потом другой – и остановилась. Нос задрался вверх, корма резко опустилась.
– Что за черт? – спросил Чейс. – Ты на что-то наткнулся?
– На стофутовой глубине? – Длинный посмотрел на эхолот. – Сомневаюсь.
Двигатель работал с напряжением. Они услышали звук, словно жалобно запищала растягиваемая резина, а потом телевизионный монитор и индикатор сигналов медленно поползли назад на стойках. Соединительный кабель в дверном проеме туго натянулся.
– Реверс! – закричал Чейс и побежал к двери. Длинный переключил машину на задний ход; кабель обвис и опустился на палубу. Выскочив из каюты, Чейс увидел, что бухта кабеля в резиновой изоляции исчезла – триста футов ушли за борт.
– Фал, должно быть, оборвался, – констатировал он. – Приемник излучения зацепился за что-то на дне.
Чейс взял кабель и начал вытягивать, а Макс складывал бухту на палубе позади него. Когда кабель снова натянулся, Саймон начал дергать его, тянуть вправо-влево, стравливать и снова натягивать. Проку не было: приемник что-то надежно удерживало.
– Не могу понять, за что он зацепился, – произнес в раздумье Чейс. – Внизу нет ничего, кроме песка.
– Возможно, – отозвался Длинный. Он перевел двигатель на холостой ход, оставив лодку дрейфовать, и присоединился на корме к Саймону и Максу; забрал у Чейса кабель и стал щупать его кончиками пальцев, как будто пытаясь расшифровать сообщение, заключавшееся в дрожании проволоки:
– Норд-ост на той неделе... Полтора дня ветра в сорок узлов поднимут со дна всякую дрянь. Песок поползет. Может быть что угодно: скала, чей-то утопленный автомобиль.
– А может – затонувшее судно, – подсказал Макс. Чейс покачал головой:
– Только не здесь. Все обломки в этом районе у нас нанесены на карту. – Он повернулся к Длинному: – Баллоны на борту есть?
– Не-а. Я не собирался нырять.
Чейс прошел вперед, в каюту, и выставил шкалу эхолота на наибольшую чувствительность. Вернувшись, он держал маску и трубку.
– Тридцать метров, – сказал он. – Девяносто пять футов, плюс-минус.
– Ты хочешь нырнуть за приемником? – спросил Длинный недоверчиво. – Без акваланга? У тебя крыша поехала?
– Надо попробовать. Я уже нырял на девяносто футов.
– Только с аквалангом – тебе не восемнадцать. Черт побери, Саймон, да ты выпадешь в осадок, если попробуешь нырнуть хотя бы на сорок футов.
– Может, ты попробуешь?
– Ни в жисть. Страна уже получила достаточно трупов краснокожих.
– Тогда у нас проблема. Черт побери, я не горю желанием потерять на три тысячи зеленых кабеля и еще приемник за три тысячи.
– Поставь буй, – предложил Длинный. – Возьмем баллоны и вернемся.
– К тому времени мы окончательно потеряем акулу.
– Возможно... Но не потеряем тебя.
Чейс колебался, все еще испытывая искушение нырнуть за датчиком или, по крайней мере, достаточно глубоко, чтобы увидеть, что застопорило прибор. Ему хотелось узнать, может ли он еще нырять на такую глубину. Юнцами они с Длинным без акваланга доставали дно там, где оно не просматривалось с поверхности, плавали вокруг обломков старых рыбацких лодок, воровали омаров из ловушек, установленных в щелях подводных скал. Но Длинный был прав: он уже не подросток, способный гулять всю ночь и плавать весь день. Может, он и достигнет дна, но никогда не вынырнет. При кислородном голодании у него выключатся мозги и он потеряет сознание: если повезет – у поверхности, если нет – глубже.
– Поговори с ним, – обратился Длинный к Максу. – Скажи ему, ты не для того сюда ехал, чтобы забрать папочку домой в ящике.
Макс вздрогнул от грубого натурализма Длинного, потом положил ладонь на руку отца и попросил:
– Двинем отсюда, па...
– Хорошо, поставим буй, – улыбнулся в ответ Чейс.
– Мы можем взять баллоны и вернуться, чтобы нырять? – спросил Макс. – Было бы классно.
– А ты умеешь нырять? – Чейс почувствовал болезненный укол ревности, словно то, что Макс научился нырять без него, подчеркивало его отцовскую несостоятельность. – Где ты учился?
– Дома, в бассейне. Грэмпс мне дал несколько уроков.
– А-а, – произнес Чейс с некоторым облегчением. По крайней мере, мальчик в действительности не нырял, он просто готовился к поездке сюда. – Конечно, мы тебя макнем, но начнем, наверное, с меньшей глубины.
Длинный вернулся в каюту отцепить кабель и изолировать разъем с помощью герметика и резиновой ленты. Чейс поднял крышку люка на корме и вытащил желтый резиновый буй восемнадцати дюймов в диаметре с надписью «О. I.», сделанной ярко-красным цветом.
Длинный смотал кабель на плечо, снял насквозь пропотевшую рубашку. Мышцы его огромного торса блестели, будто натертые маслом, перекатываясь под кожей цвета киновари. Росту в нем было шесть футов шесть дюймов, вес – около двухсот двадцати, и если был какой-то жир, то, как говорила его мать, подкладывая Длинному добавки, то только между ушей.
– У-у! – воскликнул Макс, глядя на Длинного. – Рэмбо встречается с Терминатором. Ты тренируешься каждый лень?
– Тренируется? – засмеялся Чейс. – Он делает только два упражнения: ест и пьет. Диета – стопроцентные соленые и жареные жиры. Он – образец вселенской несправедливости.
– Я – мщение Великого Духа, – заявил Длинный Максу. – Он должен как-то расплатиться за пять столетий гнета белых.
– Поверь ему, – сказал Чейс, – и с таким же успехом можешь поверить в сказочных гномов. Его Великий Дух – Рональд Макдональд.
Макс расплылся в улыбке. Ему это нравилось:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32


А-П

П-Я