https://wodolei.ru/catalog/unitazy/Vitra/s20/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Аркадий СТРУГАЦКИЙ
Борис СТРУГАЦКИЙ
УЛИТКА НА СКЛОНЕ


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЛЕС

За поворотом, в глубине лесного лога
Готово будущее мне верней залога.
Его уже не втянешь в спор и не заластишь,
Оно распахнуто, как бор, все вширь, все настежь.
Б. Пастернак.
Тихо, тихо ползи, улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Исса, сын крестьянина.

1
Кандид проснулся и сразу подумал: послезавтра я ухожу. И сейчас же в
другом углу Нава зашевелилась на своей постели и спросила:
- Ты уже больше не спишь?
- Нет, - ответил он.
- Давай тогда поговорим, - предложила она. - А то мы со вчерашнего
вечера не говорили. Давай?
- Давай.
- Ты мне сначала скажи, когда ты уходишь.
- Не знаю, - сказал он. - Скоро.
- Вот ты всегда говоришь: скоро. То скоро, то послезавтра, ты, может
быть, думаешь, что это одно и то же, хотя нет, теперь ты говорить уже
научился, а вначале все время путался, дом с деревней путал, траву с
грибами, даже мертвяков с людьми и то путал, а то еще начинал бормотать,
ни слова непонятно, никто тебя понять не мог...
Он открыл глаза и уставился в низкий, покрытый известковыми натеками
потолок. По потолку шли рабочие муравьи. Они двигались двумя ровными
колоннами, слева направо нагруженные, справа налево порожняком. Месяц
назад было наоборот, справа налево с грибницей, слева направо порожняком.
И через месяц будет наоборот, если им не укажут делать что-нибудь другое.
Вдоль колонн редкой цепью стояли крупные черные сигнальщики, стояли
неподвижно, медленно поводя длинными антеннами, и ждали приказов. Месяц
назад я тоже просыпался и думал, что послезавтра ухожу, и никуда мы не
ушли, и еще когда-то, задолго до этого, я просыпался и думал, что
послезавтра мы наконец уходим, и мы, конечно, не ушли, но если мы не уйдем
послезавтра, я уйду один. Конечно, так я уже тоже думал когда-то, но
теперь-то уж я обязательно уйду. Хорошо бы уйти прямо сейчас, ни с кем не
разговаривая, никого не упрашивая, но так можно сделать только с ясной
головой, не сейчас. А хорошо бы решить раз и навсегда: как только я
проснусь с ясной головой, я тотчас же встаю, выхожу на улицу и иду в лес,
и никому не даю заговорить со мной, это очень важно: никому не дать
заговорить с собой, заговорить себя, занудить голову, особенно вот эти
места над глазами, до звона в ушах, до тошноты, до мути в мозгу и в
костях. А ведь Нава уже говорит...
- ...и получилось так, - говорила Нава, - что мертвяки вели нас
ночью, а ночью они плохо видят, совсем слепые, это тебе всякий скажет, вот
хотя бы Горбун, хотя он не здешний, не с этой нашей, где мы сейчас с
тобой, а с той, где я была без тебя, где я с мамой жила, так что ты
Горбуна знать не можешь, в его деревне все заросло грибами, грибница
напала, а это не всякому нравится, Горбун вот сразу ушел из деревни.
Одержание произошло, говорит, и в деревне теперь делать людям нечего...
Во-от. А луны тогда не было, и они, наверное, дорогу потеряли, сбились все
в кучу, а мы в середине, и жарко стало, не продохнуть...
Кандид посмотрел на нее. Она лежала на спине, закинув руки за голову
и положив ногу на ногу, и не шевелилась, только непрестанно двигались ее
губы, да время от времени поблескивали в полутьме глаза. Когда вошел
старец, она не перестала говорить, а старец подсел к столу, придвинул к
себе горшок, шумно, с хлюпаньем, понюхал и принялся есть. Тогда Кандид
поднялся и обтер ладонями с тела ночной пот. Старец чавкал и брызгал, не
спуская глаз с корытца, закрытого от плесени крышкой. Кандид отобрал у
него горшок и поставил рядом с Навой, чтобы она замолчала. Старец обсосал
губы и сказал:
- Невкусно. К кому не придешь теперь, везде невкусно. И тропинка эта
заросла совсем, где я тогда ходил, а ходил я много - и на дрессировку, и
просто выкупаться, я в те времена часто купался, там было озеро, а теперь
стало болото, и ходить стало опасно, но кто-то все равно ходит, потому что
иначе откуда там столько утопленников? И тростник. Я любого могу спросить:
откуда там в тростнике тропинки? И никто не может этого знать, да и не
следует. А что это у вас в корытце? Если, например, ягода моченая, то я бы
ее поел, моченую ягоду я люблю, а если просто что-нибудь вчерашнее,
огрызки какие-нибудь, то не надо, я их есть не буду, сами ешьте огрызки. -
Он подождал, переводя взгляд с Кандида на Наву и обратно. Не дождавшись
ответа, он продолжал: - А там, где тростник пророс, там уже не сеять.
Раньше сеяли, потому что нужно было для Одержания, и все везли на Глиняную
Поляну, теперь тоже возят, но теперь там на поляне не оставляют, а
привозят обратно. Я говорил, что нельзя, но они не понимают, что такое:
нельзя. Староста меня прямо при всех спросил: почему нельзя? Тут вот Кулак
стоит, как ты, даже ближе, тут вот, скажем, Слухач, а тут вот, где Нава
твоя, тут стоят братья Плешаки, все трое стоят и слушают, и он меня при
них при всех спрашивает. Я ему говорю, как же ты можешь, мы же, говорю, с
тобой не вдвоем тут... Отец у него был умнейший человек, а может, он и не
отец ему вовсе, некоторые говорили, что не отец, и вправду не похоже.
Почему, говорит, при всех нельзя спросить, почему нельзя.
Нава поднялась, передала горшок Кандиду и занялась уборкой. Кандид
стал есть. Старец замолчал, некоторое время смотрел на него, жуя губами, а
потом заметил:
- Не добродила у вас еда, есть такое нельзя.
- Почему нельзя? - спросил Кандид, чтобы позлить.
Старец хихикнул.
- Эх ты, Молчун, - сказал он. - Ты бы уж лучше, Молчун, молчал. Ты
вот лучше мне расскажи, давно я уже у тебя спрашивал: очень это
болезненно, когда голову отрезают?
- А тебе-то какое дело? - крикнула Нава. - Что ты все допытываешься?
- Кричит, - сообщил старец. - Покрикивает на меня. Ни одного еще не
родила, а покрикивает. Ты почему не рожаешь? Сколько с Молчуном живешь, а
не рожаешь. Все рожают, а ты нет. Так поступать нельзя. А что такое
"нельзя", ты знаешь? Это значит: нежелательно, не одобряется, значит
поступать так нельзя. Что можно - это еще не известно, а уж что нельзя -
то нельзя. Это всем надлежит понимать, а тебе тем более, потому что в
чужой деревне живешь, дом тебе дали, Молчуна вот в мужья пристроили. У
него, может быть, голова и чужая, пристроенная, но телом он здоровый, и
рожать тебе отказываться нельзя. Вот и получается, что "нельзя" - это
самое что ни на есть нежелательное...
Нава, злая и надутая, схватила со стола корытце и ушла в чулан.
Старец поглядел ей вслед, посопел и продолжал:
- Как еще можно понимать "нельзя"? Можно и нужно понимать так, что
"нельзя" - вредно...
Кандид доел, поставил со стуком порожний горшок перед старцем и вышел
на улицу. Дом сильно зарос за ночь, и в густой поросли вокруг видна была
только тропинка, протоптанная старцем, и место у порога, где старец сидел
и ждал, ерзая, пока они проснутся. Улицу уже расчистили, зеленый ползун
толщиной в руку, вылезший вчера из переплетения ветвей над деревней и
пустивший корни перед соседским домом, был порублен, облит бродилом,
потемнел и уже закис. От него остро и аппетитно пахло, и соседовы
ребятишки, обсев его, рвали бурую мякоть и набивали рты сочными брызжущими
комками. Когда Кандид проходил, старший невнятно крикнул набитым ртом:
"Молчак-мертвяк!". Но его не поддержали - были заняты. Больше на улице,
оранжевой и красной от высокой травы, в которой тонули дома, сумрачной,
покрытой неяркими зелеными пятнами от солнца, пробивающегося сквозь лесную
кровлю, никого не было. С поля доносился нестройный хор скучных голосов:
"Эй, сей веселей, вправо сей, влево сей...". В лесу откликалось эхо. А
может быть, и не эхо. Может быть, мертвяки.
Колченог, конечно, сидел дома и массировал ногу.
- Садись, - сказал он Кандиду приветливо. - Вот тут я мягкой травки
постелил для гостей. Уходишь, говорят?
"Опять, - подумал Кандид, - опять все сначала".
- Что, опять разболелась? - спросил он, усаживаясь.
- Нога-то? Да нет, просто приятно. Гладишь ее вот так, и хорошо. А
когда уходишь?
- Да как мы с тобой договаривались. Если бы ты со мной пошел, то хоть
послезавтра. А теперь придется искать другого человека, который знает лес.
Ты ведь, я вижу, идти не хочешь.
Колченог осторожно вытянул ногу и сказал вразумляюще:
- Как от меня выйдешь, поворачивай налево и ступай до самого поля. По
полю - мимо двух камней, сразу увидишь дорогу, она мало заросла, потому
что там валуны. По этой дороге две деревни пройдешь, одна пустая, грибная,
грибами она поросла, так там не живут, а в другой живут чудаки, через них
два раза синяя трава проходила, с тех пор там болеют, и заговаривать с
ними не надо, все равно они ничего не понимают, память у них как бы
отшибло. А за той чудаковой деревней по правую руку и будет тебе твоя
Глиняная поляна. И никаких тебе провожатых не надо, сам спокойненько
дойдешь и не вспотеешь.
- До Глиняной поляны мы дойдем, - согласился Кандид. - А вот дальше
как?
- Куда дальше?
- Через болото-то, где раньше озера были. Помнишь, ты про каменную
дорогу рассказывал?
- Это про какую же дорогу? До Глиняной поляны? Так я же тебе
втолковываю: поверни налево, иди до поля, до двух камней...
Кандид дослушал и сказал:
- До Глиняной поляны я дорогу теперь знаю. Мы дойдем. Но мне нужно
дальше, ты же знаешь. Мне необходимо добраться до Города, а ты обещал
показать дорогу.
Колченог сочувственно покачал головой.
- До Го-о-орода!.. Вот ты куда нацелился. Помню, помню... Так до
Города, Молчун, не дойти. До Глиняной поляны, например, это просто: мимо
двух камней, через грибную деревню, через чудакову деревню, а там по
правую руку и будет тебе Глиняная поляна.
Или, скажем, до Тростников. Тут уж поворачивай от меня направо, через
редколесье, мимо Хлебной лужи, а там все время за солнцем. Куда солнце,
туда и ты. Трое суток идти, но если тебе уж так надо - пойдем. Мы там
горшки добывали раньше, пока здесь свои не рассадили. Тростники я знаю
хорошо, ты бы так и говорил, что до Тростников. Тогда и до послезавтра
ждать нечего, завтра утром и выйдем, и еды нам с собой брать не надо, раз
там Хлебная лужа... Ты, Молчун, говоришь больно коротко: только начнешь к
тебе прислушиваться, а ты уже и рот закрыл. А в Тростники пойдем. Завтра
утром и пойдем...
Кандид дослушал и сказал:
- Понимаешь, Колченог, мне не надо в Тростники. В Тростники мне не
надо. Не надо мне в Тростники. - Колченог внимательно слушал и кивал. - А
надо мне в Город, - продолжал Кандид. - Мы с тобой уже давно об этом
говорим. Я тебе вчера говорил, что мне надо в Город. Позавчера говорил,
что мне надо в Город. Неделю назад говорил, что мне надо в Город. Ты
сказал, что знаешь до Города дорогу. Это ты вчера сказал. И позавчера
говорил, что знаешь до Города дорогу. Не до Тростников, а до Города. Мне
не надо в Тростники. ("Только бы не сбиться, - подумал он. - Может быть, я
все время сбиваюсь. Не Тростники, а Город. Город, а не Тростники".) Город,
а не Тростники, - повторил он вслух. - Понимаешь? Расскажи мне про дорогу
до Города. Не до Тростников, а до Города. А еще лучше - пойдем до Города
вместе. Не до Тростников пойдем вместе, а до Города пойдем вместе.
Он замолчал. Колченог снова принялся оглаживать больное колено.
- Наверное, тебе, Молчун, когда голову отрезали, что-нибудь внутри
повредили. Это как у меня нога. Сначала была нога ногой, самая
обыкновенная, а потом шел я однажды ночью через Муравейники, нес
муравьиную матку, и эта нога попала у меня в дупло, и теперь кривая.
Почему кривая, никто не знает, а ходит она плохо. Но до Муравейников
дойду. И сам дойду, и тебя доведу. Только не пойму, зачем ты сказал, чтобы
я пищу на дорогу готовил, до Муравейников тут рукой подать. - Он посмотрел
на Кандида, смутился и открыл рот. - Так тебе же не в Муравейники, -
сказал он. - Тебе же куда? Тебе же в Тростники. А я не могу в Тростники,
не дойду. Видишь, нога кривая. Слушай, Молчун, а почему ты так не хочешь в
Муравейники? Давай пойдем в Муравейники, а? Я ведь с тех пор так и не
бывал там ни разу, может, их, Муравейников, уже и нету. Дупло то поищем,
а?
"Сейчас он меня собьет", - подумал Кандид. Он наклонился набок и
подкатил к себе горшок.
- Хороший какой у тебя горшок, - сказал он. - И не помню, где я в
последний раз видел такие хорошие горшки... Так ты меня проводишь до
Города? Ты говорил, что никто, кроме тебя, дорогу до Города не знает.
Пойдем до Города, Колченог. Как ты думаешь, дойдем до Города?
- А как же! Дойдем! До Города? Конечно, дойдем. А горшки такие ты
видел, я знаю где. У чудаков такие горшки. Они их, понимаешь, не
выращивают, они их из глины делают, у них там близко Глиняная поляна, я
тебе говорил: от меня сразу налево и мимо двух камней до грибной деревни.
А в грибной деревне никто уже не живет, туда и ходить не стоит. Что мы,
грибов не видели, что ли, когда у меня нога здоровая была, я никогда в эту
грибную деревню не ходил, знаю только, что от нее за двумя оврагами чудаки
живут. Да можно было бы завтра и выйти... Да... Слушай, Молчун, а давай мы
туда не пойдем. Не люблю я эти грибы. Понимаешь, у нас в лесу грибы - это
одно, их есть можно, они вкусные. А в той деревне грибы зеленые какие-то,
и запах от них дурной. Зачем тебе туда? Еще грибницу сюда занесешь. Пойдем
мы лучше в Город. Гораздо приятнее. Только тогда завтра не выйти. Тогда
еду надо запасать, расспросить нужно про дорогу. Или ты дорогу знаешь?
Если знаешь, тогда я не буду расспрашивать, а то я что-то и не соображу, у
кого бы это спросить.
1 2 3 4 5


А-П

П-Я