сантехника со скидкой в москве 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Елена Катасонова
Всего превыше


Катасонова Елена
Всего превыше

Катасонова Елена
Всего превыше
ВСЕГО ПРЕВЫШЕ - ВЕРЕН БУДЬ СЕБЕ
Уильям Шекспир
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
- Переходный возраст начинается лет с девяти и тянется всю жизнь, пока тебя носят ноги...
Кто это сказал? Кажется, Юрка. Они сидели на Ленгорах, в общежитии, на своем восьмом этаже, попивали винцо и с удовольствием философствовали. Дым плавал по крохотной комнатке сизыми полукружьями. Курили все - сигарету за сигаретой: так тогда было модно; кофе пили хоть и крохотными чашечками, но помногу и бесконечно - он тогда был дешевым; спорили "до потери пульса" как говаривал Борис Корниенко, через десяток лет представлявший в ООН Украину, а тогда щуплый белобрысый парнишка, да еще и косивший на один глаз. Но при этом умница невозможный, слушать его - именины сердца. Учил зачем-то хинди, урду и санскрит - эти мистические языки ему не очень понадобились, а вот дежурный английский... На нем потом и выстроил благополучно всю свою жизнь - правда, не без помощи номенклатурного папы.
Те, кто экзотические свои языки не бросил, прожили жизнь очень даже неплохо - дипломатами, переводчиками, собкорами, а еще, натурально, шпионами нашей бравой госбезопасности, окончив вслед за ИВЯ спецшколы, где преподавали в основном вчерашние их сокурсники. Да и другие - те, что бросили, -отнюдь не пропали. Кого только не вышло из китаистов, арабистов, тюркологов! И то сказать: если в семнадцать лет парень или девчонка ринулись ни с того ни с сего изучать дальние страны с их немыслимо сложными языками - и преуспели! - так что-нибудь должно же было из них получиться?
"...что может собственных ученых и быстрых разумом шпионов ИВЯ при МГУ рождать!" - так высказались однажды в одном из "капустников" в старом клубе на Моховой вконец распоясавшиеся востоковеды, и "капустники" те, разгневавшись, деканат прикрыл навсегда.
Так вот, не только "ученых-шпионов", поднатужившись, рожал Институт восточных языков, позднее переименованный в Институт стран Азии и Африки. Один из известных фантастов, Стругацкий (который Аркадий), кем был, спрашивается? Правильно, японистом. А Юлиан Семенов? Всю жизнь шлепал толстенные и очень патриотические романы, а в юности учил, что ли, персидский. А, простите за выражение, либерально-демократический наш Жириновский? Недаром же он призывал российских солдат омыть сапоги не где-нибудь, а в Индийском именно океане? Тоже, знаете ли, наш брат востоковед, тюрколог.
Когда через уйму лет собрались на славный ивяковский юбилей оставшиеся в живых и пребывавшие в те дни в Москве востоковеды, банкет закатили такой, что наивная Лиза, хлопая все еще огромными, все еще густыми ресницами, дернула за рукав вездесущего Юрку.
- Это ж на какие шиши? - спросила она. - Не на наши же двадцать тысяч!
В фойе продавали большие, как блюдце, значки - старинное здание на Моховой, зеленая травка внизу, а сверху надпись: "Институт стран Азии и Африки при МГУ". Эти-то значки, за двадцать тысяч, и служили пропуском на банкет. Впрочем, и без значков пускали в столовку, где ломились от яств накрытые белым столы и стояли хорошенькие официантки.
Юрка, такой же подвижный, вертлявый и узкий, как в те давние годы, что безуспешно бегал за Лизой, снисходительно усмехнулся:
- Ешь, ешь, не тушуйся. Все оплачено партией Жириновского.
- Да-а-а? - изумилась Лиза, и рука в браслетах зависла в воздухе над тарелкой с пирожными.
Энергично дожевывая, уж не знаю какой по счету, крохотный бутербродик, Юрка весело подтолкнул ее локтем в бок.
- Ну, в чем проблема? Бери пример со старших товарищей! Журналисты народ продажный, так что меня, например, принадлежность семги к ЛДПР не смущает!
Лиза расхохоталась - звонко, прелестно расхохоталась, как смеялась в те годы, сто лет назад, когда Юрка бегал-бегал за ней, да так ничего и не выбегал. Как, впрочем, и все другие. Лиза исправно учила арабский, да еще писала стихи, да еще влюбилась в какого-то негра - ее тогда чуть не выперли с факультета, несмотря на успехи в учении и относительно либеральные времена. Вот этот-то негр всех поклонников и оттер. Да не просто оттер, а влюбился по-настоящему и стал звать Лизу замуж, в Париж, где жил постоянно, где обитали его папа и мама, две сестренки и брат.
- Нет, невозможно, - задумчиво покачала головой Лиза.
Они с Ирой сидели бок о бок на мягком кожаном диване в холле и вместе решали свою судьбу. То есть вообще речь шла о Лизе, но дружба их была так крепка, что даже подумать об ее отъезде было невыносимо.
- А где я в Париже возьму тебя? - печально спросила Лиза.
- Но ведь ты его любишь, - не очень решительно возразила справедливая Ира.
Последняя Лизина фраза ей, конечно, польстила.
- А ребенок? - продолжала Лиза. - Представляешь: мой сын - и вдруг негритенок...
- Ой, а они такие хорошенькие! Как куклята! - совершенно некстати растрогалась Ира. - И потом, они будут не совсем неграми, а мулатами. Нет, метисами.
- Не важно, как там будут их называть, - молвила в ответ Лиза. Главное, что их будут дразнить.
- Все мы вышли из гоголевской шинели, - философски заметила Ира.
- Это ты о чем?
- О нас. Все мы выросли на комедии Александрова "Цирк".
- Это вовсе не комедия, - возразила Лиза. - Это драма.
- Мелодрама, - уточнила Ира.
Немного поспорили. Помолчали.
- И потом, у него жуткий характер, - неожиданно вспомнила Лиза.
Она даже как-то обрадовалась: есть еще аргумент.
Они и вправду бешено тогда ссорились, хотя Жан, зная, что вспыльчив, изо всех сил старался быть терпеливым.
- Ты меня просто не любишь, - исчерпав все "за", сказал накануне несчастный Жан.
Он встал и выбежал из Лизиной комнаты - высокий, стройный, как шест, с которым прыгал на состязаниях в прозрачную синюю высоту, неизменно побеждая на всевозможных олимпиадах, красивый, с прямым носом, обиженными глазами любимый-любимый...
Он вышел, не оставшись у Лизы, сгоравшей от юной горячей страсти, отдавшейся ему всего лишь месяц назад, потому что невозможно было больше терпеть, узнавшей в его руках, каким нежным может быть мужчина, какими ласковыми могут быть его пальцы, как дивно пахнет суховатая, гладкая и блестящая, словно шелк, кожа, как невыразимо приятно гладить, ерошить его короткие кучерявые волосы...
Она чуть не плакала, глядя вслед этому упрямцу и гордецу, не пожелавшему жить с ней "просто так", как наивно предложила Лиза, потому что он, видите ли, католик, и что-то там еще, какие-то совершенно непонятные советскому человеку глупости.
- Если ты говоришь "нет", то я просто уеду! - в отчаянии крикнул Жан, но Лиза ему не поверила.
Как - уедет? А любовь? А его физфак? Он ведь тоже уже на четвертом курсе! Привыкшая к нашим мальчикам - что, в конце концов, значили их слова, обещания, клятвы? - она и представить не могла, сколь серьезен, ответственен западный человек, хоть и африканец, Жан.
- Ты не хочешь, потому что я негр! - с прозорливостью всех влюбленных воскликнул он в полном отчаянии. А еще говорят, что любовь слепа...
- Нет, нет, - покраснев, замахала руками Лиза. - Это потому, что я учу арабский...
Могла бы придумать, ей-богу, что-нибудь поумнее!
- Арабский! - возопил Жан и воздел длинные руки с тонкими пальцами к небу. - А то во Франции не нужны арабисты. Еще как нужны! И к тому же ты знаешь еще один язык, тоже восточный, - добавил он: уязвленная любовь делает людей злыми.
- Какой? - как любопытная птичка, склонила голову набок Лиза.
- Русский, - добавил яду в голосе Жан. - Вы ведь почти что Азия, и язык ваш - почти азиатский.
С удовольствием увидел он, как изменилась Лиза в лице.
- Мы - Азия? - задохнулась она от гнева. - Мы - азиаты? А ты-то кто?
- Африканец, - невозмутимо ответствовал Жан. - Правда, я родился в Париже, но предки мои с континента древней культуры, где была - как это? да, колыбель цивилизации.
- Ну, это спорно, - протянула Лиза.
- А ты считаешь, - не слушал ее Жан, - что раз я африканец, то нам с тобой не по пути?
Как раз недавно Лиза растолковала ему, что означает это интересное выражение.
- Значит, не по пути, - в запальчивости, не очень-то думая, что говорит, из вредности подтвердила Лиза.
Вот тут-то он и ушел. А она, бедняжка, так старательно, так любовно постелила для них обоих постель - как раз накануне меняли белье, - а она-то купила со стипендии рубашечку с кружевами и все рисовала в воображении, в каком он будет восторге... И не верилось ей, что он в самом деле уедет. Этого быть не могло - когда такая любовь и такая страсть! Да и обосновался он обстоятельно: купил самовар и проигрыватель - тогда это было роскошью!
Но однажды, добравшись с лекций на Моховой на свои Ленинские, на восьмой этаж, Лиза увидела на полу, у запертой двери их общего с Алей блока и самовар, и проигрыватель. "Что это?" - замерла в изумлении Лиза. А это он уже уезжал, оставляя в России всякое напоминание о жестокой русской красавице с зелеными, русалочьими, невозможными просто глазами.
Он ведь каким был, этот Жан? Как говорил - так и делал. Сердце болело так сильно, что, казалось, только милый, родной, в голубой дымке Париж успокоит его. И еще - расстояние. И еще - неприязнь к Москве, разностильной, грубой и шумной. Конечно, как все, кто тут жил, он любил Ленгоры, где свет и тепло, масса друзей, много смеха и музыки. Но догадывался: это - не Москва. И тем более не Россия. Это парадный костюм странной суровой страны. На экспорт. И все здесь на экспорт: общение всех со всеми - на русском и английском, - джазовые пластинки, свободные нравы, когда можно остаться на ночь у любимой девушки, даже магазины в цокольном этаже, где было все или почти все, чего не было за высокими стенами МГУ.
Да, он любил Ленгоры. Но здесь была жестокая Лиза.
Теперь он ехал к себе, уже подав прошение, мысленно уже уезжая, но легкости, как мечталось, не чувствовал. Были печаль и горечь, смутная надежда что-то исправить, уговорить, убедить. Но, приехав из посольства, увидел, что перед его дверью стоит треклятый тот самовар, а рядом проигрыватель. И ни записки, ни объяснения, никакого от любимой знака! А он-то надеялся, что она увидит, поймет, испугается... Нет, это жестокая страна, и люди здесь тоже жестокие. Может, потому, что иначе б не выжили? Даже она, его Лиза, Лизонька, Элизабет... Даже она жестока.
Вечером Лиза обнаружила самовар с проигрывателем у своей двери снова.
- Так и будете таскать туда-сюда? - хихикнула Ира. - Давай оставим, а? Купим пластинки, будем слушать "Демона".
Как раз недавно они были в опере. Иру потрясли мужские хоры в "Демоне".
- Размечталась! - сурово оборвала ее Лиза и снова поперла довольно тяжелый проигрыватель к двери Жана.
- А самовар? - крикнула ей вслед Ира.
- Вот ты его и тащи, - не оборачиваясь, буркнула Лиза.
Так, с багажом, обе и предстали перед распахнувшим настежь дверь Жаном. Целый час просидел он на корточках с той стороны - хоть бы стул, дурачок, в тамбур вынес! - чутко прислушиваясь к звукам в их коридоре.
Вот кто-то прошастал, напевая беспечно, на кухню. Хлопнула дверца их общего холодильника. Вот кто-то включил на полную мощность радио. Открывались-закрывались двери лифта. Как все знакомо! Как он все это любит и ко всему привык! Господи, если б не эта девчонка... Ну что в ней такого особенного? Жан запустил пальцы в свои жесткие волосы. Да-да, это потому, что он негр. Только поэтому! Да любая француженка... Нет, не любая. Только та, что полюбит, да еще подсчитает его доходы. О-о-о, эти все взвесят, прежде чем на что-то решатся. Среди русских тоже такие есть, только их гораздо меньше. Остальные живут как во сне: все о чем-то мечтают и ждут чего-то. Да еще бегают на лекции и в библиотеки. Читают, читают, читают... Странные, что ни говори, русские девушки. Во всяком случае те, что живут рядом с ним в МГУ.
- Но отец мой богат, - нерешительно сказал он однажды Лизе. И что же услышал?
- А при чем тут богатство? - возмутилась Лиза. - Да еще твоего отца!
Как - при чем? Жан пробовал объяснить, но Лиза и слушать не стала.
- Хорошо, - сдался Жан. - Оставим в покое и отца, и богатство. Будем работать и путешествовать. Такая программа тебя устраивает?
- А я и так буду работать и путешествовать! - вздернула носик Лиза.
- Да кто тебя пустит? - забегал по комнате Жан. - Ты что, не поняла еще, в какой стране живешь?
- В какой? - прищурилась Лиза.
- В закрытой! - закричал в ответ Жан. - В запертой вот так! - Он сложил руки крестом.
- Но у нас есть турпоездки, - с достоинством возразила Лиза, вспомнив призывный плакат у "Националя", мимо которого каждый день пробегала на факультет.
- Турпоездки... - саркастически хмыкнул Жан. - А ну попробуй, зайди в этот самый твой "Интурист"! Вот просто зайди и скажи, что хочешь поехать во Францию.
- Но у меня нет денег, - растерялась Лиза.
- Да разве дело в деньгах? - разъярился Жан. - Ты у меня, как я погляжу, совсем дурочка!
- Я - дура? - распахнула русалочьи очи Лиза.
- Нет, не дура, а дурочка, - попытался объяснить Жан.
Он что-то сказал не то? Чем-то ее обидел? Да, русский язык все-таки очень трудный! Разве "дурочка" - что-то плохое, неласковое?
И тут Лиза заплакала. Крупные слезы катились по ее светлому милому личику, и она показалась Жану такой маленькой, одинокой, несчастной, что все его обиды куда-то мигом исчезли, растворились в этих слезах. И отодвинулся Париж в синей дымке, и не такой уж грубой показалась Москва, раз живет в ней Лиза.
- Лизонька, - очень тихо сказал Жан, - ну хочешь, я здесь останусь? Навсегда. Хочешь? Мы только будем ездить в гости - к папа и мама.
Но Лиза заплакала еще горше, сильнее.
- Нет, не могу, не могу!
Он обнял ее, прижал к себе, и все кончилось у них так, как и должно кончаться всегда у влюбленных: нежностью, страстью, близостью.
Какая шелковистая у него кожа! Осенним палом пахнут жесткие волосы. Какая ласковая у нее грудь! И мочка уха. А его тонкие пальцы, осторожно нащупывающие влажные бугорки... И под этими касаниями бугорки становятся такими горячими...
- Поедем со мной, шерри, - горячо шепчет Жан.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30


А-П

П-Я