https://wodolei.ru/catalog/vanny/sidyachie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Голосуется предложение начальника разойтись по камерам. Все поднимают руки, все «за». Таким образом разрешился назревавший конфликт.
В «Павиаке» шла постоянная оживленная дискуссия с членами ППС. Много читали, по вечерам иногда играли в шахматы.
Состояние здоровья Дзержинского тогда оставляло желать много лучшего. Он был переутомлен, страдал болезнью легких. Мы все горячо желали его освобождения из тюрьмы. Мы знали, что на воле хлопочут об этом, по время тянулось медленно.
Наконец в июне 1907 года Дзержинского освободили под залог. Юзеф вышел на свободу и снова стал во главе руководства партии.
Мы были несказанно рады, что ему удалось вырваться из жандармских лап. А он на следующий же день пришел в тюрьму на свидание и целый час стоял у решетки, беседуя с семьями своих товарищей по заключению.
Рыцарь революции.
М., 1967, с. 87–91

Ю. ЛЕЩИНСКИЙ
ВОЖДЬ ПОЛЬСКИХ РАБОЧИХ
Феликс Дзержинский войдет в историю как образец революционера-большевика, на героических делах которого будут учиться нынешнее и будущее поколения. Это была фигура, словно вытесанная из цельного куска гранита. Самые славные традиции революционного движения в Польше и самое ценное в русской революции объединились в этом большевистском монолите, гармонически слились в его характере, отличавшемся удивительной разносторонностью. В нем сочеталась безумная храбрость с необыкновенной осторожностью, стальная воля с утонченной впечатлительностью.
Дзержинский обладал пламенной верой в победу пролетарской революции. Эта вера сопутствовала ему всюду: в партийном подполье Варшавы, Лодзи и Домбровского угольного бассейна, в тюремных застенках и в далекой сибирской тайге, в боях Великого Октября и на фронтах гражданской войны, наконец, на невероятно трудном участке социалистического строительства. Эта вера породила в нем энтузиазм, заражавший других и преодолевавший любые препятствия и трудности.
Он с одинаковой страстностью выступал когда-то на партийных кружках и рабочих массовках в Польше, выстукивал длинные беседы в камерах X павильона Варшавской цитадели, организовывал коммуну в орловской тюрьме, учил заключенных читать и писать, мыл тюремные полы, а потом, после революции, освободившей его с каторги, выполнял самые ответственные задания большевистской партии и Советского правительства.
Но этот огненный энтузиазм всегда сочетался с подсчетом практических возможностей, с математически точной выкладкой цифр.
Смелость Дзержинского вызывала изумление. Ярким примером этого был дерзкий побег из Сибири в 1902 году. Царская охранка назвала Феликса Эдмундовича в публикациях о розыске «нахальным человеком». Он бежал по пути следования в ссылку из-под «явного», как гласила жандармская характеристика, «политического надзора».
Своей смелостью и мужеством Юзеф заставлял даже самых ярых врагов склонять перед ним голову. Помню один из таких случаев. Было это в 1914 году, вскоре после начала империалистической войны. Я сидел тогда в знаменитом X павильоне. В тюрьму я попал через год после ареста Юзефа, который в Варшавской цитадели считался почти постоянным жильцом.
Царские власти распорядились перевезти политических заключенных из Варшавы в Орел. Я оказался в одном вагоне с Дзержинским. Нам было весело, хотя и голодно: нас отправили так внезапно, что семьи не успели доставить заключенным продукты на дорогу. На всех станциях по пути мы пели революционные песни. В наказание нас лишили и тюремной пищи. Голод все больше и больше давал себя чувствовать. Наступил такой момент, когда его не могла уже заглушить и боевая песня. Некоторые товарищи начали терять сознание от истощения.
Все наши требования конвойные оставляли без ответа. Мы слышали, как начальник конвоя говорил, что черт его знает, для чего эти церемонии, что, собственно, следовало бы нас расстрелять на месте и что мы можем подыхать с голоду.
Тогда Юзеф категорически потребовал, чтобы начальник явился к нам.
Он пришел вечером на третий день. В ответ на требования Юзефа начальник конвоя заявил: никаких поблажек не будет, а если заключенные осмелятся протестовать, то он прикажет стрелять в них как в «бунтовщиков». Возмущейный до глубины души, Юзеф резким движением разорвал ворот рубашки и, обнажив грудь, крикнул:
– Стреляйте, если хотите быть палачами, но мы от своих требований не отступим. Мы ваших угроз не боимся.
В его словах была такая внутренняя сила, что начальник буквально окаменел. Лица окружавших его стражников и солдат отражали большое беспокойство. Наступила длительная минута гробового молчания. Все заключенные тесно сплотились около высокой, напряженной, как натянутая струна, фигуры Юзефа. Глаза начальника скрестились со сверкающими гневными молниями глазами Дзержинского. Это был бескровный поединок. Начальник конвоя не выдержал, отвернулся и ушел из вагона. Не прошло и часа, как мы получили хлеб, селедку и махорку. Настроение сразу поднялось, нами овладела радость одержанной победы.
Через пять дней мы прибыли в орловскую тюрьму.
Это были очень тяжелые времена. Отрезанные от своих родных мест, заключенные длительное время не получали никакой помощи. В тюрьме же нас держали впроголодь. Почти каждую неделю смерть уносила кого-нибудь из наших рядов. Настроение было не из веселых. Но Дзержинский не пал духом. Он стойко занимался хозяйством камеры, насчитывавшей 70 жильцов. Устраивая внутреннюю жизнь коммуны, ложился последним и вставал первым. Как мать, заботливо ухаживал он за больными. Делился последним куском хлеба.
Организовывал защиту наших «тюремных прав» от посягательств администрации. Нас хотели заставить встречать начальника тюрьмы коллективным приветствием: «Здравия желаем, ваше благородие». Мы решили всеми силами воспротивиться этому издевательству. Была объявлена голодовка. В наказание нас лишили соломенных тюфяков. Мы спали на голых досках и каменном полу. Однако не уступили.
Тогда начальник тюрьмы прибег к последнему средству. Зная, какой популярностью пользуется Дзержинский, он распорядился заковать Юзефа в кандалы. Когда мы запротестовали, он заявил, что готов расковать нашего товарища при условии, что мы согласимся на указанную позорную форму приветствия. Однако Юзеф первый выступил против любых уступок тюремщикам.
– Мои кандалы должны стать для вас стимулом к дальнейшей борьбе, – заявил он товарищам.
Дзержинский был подлинным большевиком. Как один из вождей СДКПиЛ, он воплощал все то, что в ней было большевистского: ее революционный размах и многолетнюю борьбу с национализмом и оппортунизмом в рабочем движении Польши. Он был воплощением самых лучших традиций этой партии.
В орловской тюрьме Юзеф вел неустанную борьбу с бундовцами и меньшевиками, которыми руководил известный оппортунист Медем.
Сразу же по выходе из тюрьмы Дзержинский включился в деятельность московской организации большевиков. А за ним пошли все те товарищи-поляки, кто видел в нем свое знамя, своего вождя. Он всегда был звеном, связующим революционное движение в Польше с русской революцией. Такую роль он играл с момента возникновения СДКПиЛ и до самой своей смерти. Таким он шел и в Польшу в 1920 году под знаменем Красной Армии, отражавшей захватническое нашествие войск Пилсудского. С мыслью о рабоче-крестьянской Польше Дзержинский призывал коммунистов-поляков изучать опыт русской ревслюции. Он всегда интересовался делами КПП. В письме рабочим Дов-быша он писал, что «для Польши, для ее судеб является решающим дело союза рабочего с крестьянином под руководством коммунистической партии». И, ставя перед КПП задачу защиты независимости Польши, продаваемой польской буржуазией иностранному капиталу, Дзержинский в то же время подчеркивал, что «если делу свободы и независимости Польши может в будущем угрожать опасность, то не со стороны рабоче-крестьянского государства, которое в своей Конституции воплотило принципы свободы и братства народов»
Рыцарь революции.
М., 1967, с. 103–106

Я. Г. ДЗЕРЖИНСКАЯ
ЭТО НАВСЕГДА ОСТАЛОСЬ В ПАМЯТИ
Хорошо помню, как моя мать Ядвига Эдмупдовна Дзержинская заботилась о Феликсе Эдмундовиче во время его заключения в 1916 году в Таганской и Бутырской тюрьмах в Москве, как она аккуратно, каждую среду ходила в тюрьму и носила ему передачу. Меня на свидания не пускали, но я часто сопровождала маму до ворот тюрьмы, с волнением ждала ее возвращения и с тревогой спрашивала о здоровье дяди Феликса.
В мае 1916 года в Московской судебной палате состоялся суд над Ф. Э. Дзержинским и его товарищами.
Был ясный весенний день. Но он не радовал сердце. Большой зал судебной палаты в Кремле казался особенно неуютным. Публики мало, на этот суд пропускали лишь по особым пропускам.
Мама и я сидим во втором ряду. Впереди слева большая загородка, где должны находиться подсудимые. С нетерпением ждем их привода… Но вот они входят, занимают места за барьером. Около них становится стража. У всех заключенных изможденные бледные лица.
Мама крепко сжимает мою руку и тихо шепчет: «Смотри, вот Фелек». И мне кажется, что я слышу, как стучит ее сердце…
Тихонько соскальзываю с места и приближаюсь к загородке. Дядя Феликс следит за каждым моим шагом, и, когда я подхожу близко к барьеру, он, ласково улыбаясь, тихо говорит:
– Яденька, как ты выросла! И в таком наряде?
Я была в костюме сестры милосердия. В то время я училась в фельдшерском училище и работала в военном госпитале.
Дядя Феликс был совсем близко от меня, он сидед у самого края скамейки. Мне так захотелось сказать ему несколько ласковых слов, сказать, что мы всегда помним и любим его, радуемся его письмам…
Но сказать ничего не успела, стражник заметил меня, перегнулся через барьер загородки и грубо приказал мне сесть на место, а Феликсу Эдмундовичу – замолчать.
– Прошу встать, суд идет! – раздалось вдруг.
Все встали. Затем прочитали обвинение. Начался допрос. Феликс Эдмундович стоял бледный, но спокойный. На все вопросы он отвечал твердо и ясно.
Суд продолжался два дня. В эти дни мы страшно беспокоились за судьбу близкого и дорогого нам человека.
Его приговорили к шести годам каторги с зачетом уже отбытых в Орловском централе трех лет.
Когда осужденных уводили из зала судебной палаты, дядя Феликс попрощался с нами улыбкой, на его лице не было ни тоски, ни уныния.
После суда Феликса Эдмундовича держали в Таганской тюрьме, а потом перевели в Бутырки. Он был закован в ножные кандалы.
Мама со слезами на глазах рассказывала мне, что ей стоило немало сил и выдержки спокойно разговаривать с братом через железную решетку и даже улыбаться ему, в то время как сердце ее разрывалось от жалости и печали. Когда он шел, кандалы звенели, и этот ужасный звон долго ее преследовал…
На одном из очередных свиданий мама заметила, что Феликс прихрамывает. На вопрос, что с ним, он сказал, что под кандальным кольцом образовалась рана, которая его очень беспокоит.
Мама стала ходатайствовать, чтобы с него сняли кандалы до заживления раны. Но всюду получала отказ. Тогда она добилась приема у градоначальника. Дом его находился на Тверском бульваре – белый с колоннами. Попав в кабинет градоначальника, она стала горько плакать и умолять его помочь, чтобы хотя бы временно, пока заживет рана, сняли кандалы. Тот даже растерялся от обилия ее слез и стал успокаивать:
– Что вы, что вы, мадам, не надо такой красивой женщине так расстраиваться, да еще из-за кого, из-за каторжника!
– Но поймите, он брат мой, – сквозь слезы ответила мама, – я люблю его, сейчас он так страдает от раны.
Градоначальник обещал сделать все, что возможно. Но, конечно, своего обещания не выполнил. Не помогла даже врачебная справка, когда заболевшего плевритом Феликса Эдмуидовича в августе поместили в тюремную больницу. С него сняли кандалы только в декабре, и то лишь на время работы на ножной швейной машине в тюремной мастерской, обслуживающей армию.
* * *
1 (14) марта 1917 года осталось самым замечательным днем в моей памяти. В этот день победивший революционный народ освободил Феликса Эдмундовича Дзержинского из Бутырской тюрьмы вместе с другими политическими заключенными.
Мы тогда жили в Москве, в Кривом переулке, в доме № 8. Поздний вечер, но мы еще не спали. Я сидела за книгой, а мама была чем-то занята. В передней прозвучал звонок. Хозяин квартиры открыл дверь, послышался мужской голос, а вслед за тем раздался стук в нашу комнату.
– Войдите, – сказала мама. Дверь открылась, и в комнату вошел высокий мужчина в серой тюремной одежде и такой же серой арестантской шапочке.
– Принимаете? – спросил он.
Мама вскрикнула и бросилась к нему. Я не сразу узнала дядю Феликса. Он показался мне выше, моложе, чем тогда, в судебной палате, почти год назад. Но, узнав, я кинулась к нему, не помня себя от радости.
Весь день, до прихода к нам, он был в гуще народа, выступал на многих митингах в разных районах Москвы.
Так, в тюремной одежде, с котомкой, в которой находилась недокуренная махорка и последняя прочитанная книга, Феликс Эдмундович вступил в новую жизнь свободной России для борьбы за счастье всего человечества.
Первое время Феликс Эдмундович жил у нас, но вскоре ему пришлось уехать лечиться. Здоровье его было очень сильно подорвано. Потом революционные события подхватили его, и мы снова увиделись только весной 1918 года, когда Советское правительство переехало из Петрограда в Москву,
Рыцарь революции.
М., 1967, с. 110–113

Д. М. ФРЕНКЕЛЬ
ОСВОБОЖДЕНИЕ ИЗ БУТЫРСКОЙ ТЮРЬМЫ
До 1915 года я проживала в Варшаве, работала в мастерской женских головных уборов. С 1914 года состояла членом Польской социалистической партии «левица».
В 1915 году партийная организация Варшавы направила меня нелегально под именем Яники Тарновской в Москву для организации помощи польским политзаключенным. Здесь я устроилась на работу по своей специальности и вступила в союз швейников.
По указанию руководителей профсоюза мы собирали среди рабочих фабрик и заводов деньги и теплые вещи и через нелегальный Красный Крест передавали их в тюрьмы заключенным.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48


А-П

П-Я