https://wodolei.ru/catalog/leyki_shlangi_dushi/verhni-dush/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Мешали сплетение ветвей и кочки дерна. К тому же за деревьями было ничего не видно.
(Пятьдесят футов зеленого мрака – и вот уже другой мир. Путник теряет ориентацию в пространстве. Сотню ярдов приходится ползти на животе, ныряя под упавшие стволы и продираясь сквозь заросли, пробивая себе дорогу…)
Элегантное здание центрального корпуса имеет два крыла. Перед входом каменные львы топчут лужайку. Газон изрыт кротовыми норами. Ай да садовник! Ай да жена садовника!
Проскользнувшая мимо фигура в фиолетовом дождевике, оказалась биохимиком Цалем.
Соул нащупал в кармане депешу Пьера. Он отчего-то боялся потерять письмо, прежде, чем найдет время его дочитать.
С полдюжины машин припарковались неподалеку от входа, у въездной гравийной дорожки. Среди них был медицинский фургончик ВВС США.
Медная табличка гласила:

ПСИХОНЕВРОЛОГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
Соул толкнул тяжелую дверь, и его окатило волной сухого горячего воздуха. Минуя холл, соединявший палаты в правом крыле и служебные помещения в левом, где располагались компьютерный участок, кухня, операционная и лаборатория, он задержался перед рождественской елкой у подножия мощной дубовой лестницы, ведущей в раздевалки медперсонала.
Столько иголок осыпалось в этой духоте. Точно зеленой перхотью усыпан кафель.
За спиной неслышно прошла санитарка, после завтрака катя на мягких резиновых колесиках тележку с грязными тарелками. Только слабое позвякиванье фаянсовой посуды выдало ее присутствие.
Бумажные транспаранты пересекали проходы и главный коридор. Стеклянные колбы над дверными проемами призывали к различным видам внимания. К голубому вниманию. К зеленому. Красному. Словно различные участки пораженного мозга выдували пустые речевые пузыри.
Чем же они наполнятся? Обвинениями?
Или станут ключом к реальности? Е = niс2 разума? Законом, изъясняющим его природу?
Дверь на пружине захлопнулась за ним автоматически. Далее следовал короткий коридорчик со второй дверью в конце. Он выбрал ключ, вставил в замок и прошел в заднее крыло, где еловые ветви качались перед окнами точно «дворники» автомобиля. Коридор огибал крыло с внешней стороны.
Оконное стекло было пронизано паутиной проводков сигнализации, подключенной к компьютеру.
Выглянув из верхних окон главного здания, можно было увидеть громадный матовый купол, освещавший помещения коридорным светом – словно пустой аквариум.
Открыв свой кабинет, Соул привычно включил яркие неоновые трубки, разогнав скучный зимний полумрак, и сел перед монитором.
Поганый, говоришь, язык, Айлин? Еще какой поганый! Самый плохой в мире – и самый лучший!
Экран мигнул и осветился. В большой детской комнате (изображение еще ходило волнами по экрану) два темнокожих малыша нагишом, мальчик и девочка, перекатывали друг другу огромный мяч. С виду им было года три-четыре. Еще одна голенькая девочка наблюдала за этой игрой, волоча за собой свернутую спиралью пластиковую трубку, и еще один мальчик выставил перед собой руки, как при игре в жмурки.
Соул простучал по клавиатуре, и комната наполнилась звуками. Но не детскими голосами.
Он сдвинул камеру за прозрачные стены лабиринта. Источником голосов являлся большой, во всю стену экран. Там двигались увеличенные в несколько раз изображения Криса Соула и компьютерщика Лайонела Россона.
Это были их голоса. Не совсем, правда, их. Речевой компьютер разделял их голоса и снова сводил в программе. Слова при этом переставали звучать естественно, как в обычном потоке речи. Трудно было узнать собственный голос в записи. Это были английские предложения и в то же время настолько неанглийские гирлянды слов, что всякий посторонний пришел бы в замешательство. Сами слова были достаточно просты. Даже для ребенка. Но при этом составлены так, как никакие дети не разговаривают. Даже взрослые не могли бы понимать их без распечатки с лабиринтом скобок, объединяющих хитросплетения фраз так, чтобы они становились доступны уму.
Это была речь Русселя.
Пьер был потрясен и заинтригован самонадеянностью Реймона Русселя, написавшего поэму, которая выходила за границы человеческого рассудка. Поэма «Новые африканские впечатления» стала поистине госпожой сердца Пьера. Он постоянно спорил с ней, но, тем не менее, она продолжала очаровывать его. Она отталкивала его с аристократическими ужимками. Он же хотел подчинить ее разуму ради торжества логики и справедливости. Если бы только он мог познать ее, хоть раз, хотя бы в течение одной бесконечной ночи понимания, он избавился бы от обольстительницы. Но, подобно всем великим обольстительницам, эта поэма имела свои тайные приемы. Она гипнотизировала. Она доводила до беспамятства.
Единственный способ найти путь к ее сердцу – пронзить это сердце кинжалом и остаться с ней навсегда. А для этого надо было понять ее тайный язык.
И все же лабиринт, созданный совместными усилиями, навсегда защищал рассеянный человеческий ум.
Если бы логику можно было так легко сразить поэмой, неужели оставалась бы надежда, что мир можно изменить логикой? Эта любовница, эта госпожа сердца была элегантной сучкой, Саломеей, которую ничуть не заботили ни третий мир, ни бедность – постоянное напоминание Пьеру о ложном – эстетическом выборе в жизни. Красота взамен правды.
И вот теперь, непостижимым образом, она действительно утешала Пьера – в том болоте несправедливости, в котором он увяз по уши в бразильских джунглях!
Вот оно, противоречие, заставившее Соула снова вытащить письмо в поисках ключа к разгадке.
Слова на штампе – ПОРЯДОК и ПРОГРЕСС – девиз Бразилии, провозглашенный новой реальностью: хунтой, военной диктатурой.
Он остановился на странице, с которой хитро косилось на него имя Русселя.
«Я мог бы точно так же писать об этом как вам, так и любому другому, но вы, по крайней мере, сможете оценить уникальность этого ни на что не похожего племени.
Они называют себя «шемахоя», но скоро уже не будут иметь никакого названия, несмотря на невероятно высокое положение их племенного шамана Брухо – последний оплот их цивилизации. И этот оплот не охраняется луками, отравленными стрелами и воздушными трубками с иглами!
Они понятия не имеют о том, какая гора валится на их крошечное племя: какими пешками (меньше, чем пешками!) они стали в большой игре. Попытки Брухо встретить грядущее бедствие, оставаясь в рамках собственной культуры, – поистине донкихотство! Просто пародия на поэму Русселя! Какое восхитительное сходство: почти тот же храм ума, воздвигнутый французским дилетантом. Вот что удивляет. Когда меня не подогревает ярость, я лелею идейку перевести «Нувель импрессьон д'Африк» на шемахоя Б.
Я говорю: шемахоя Б, поскольку здесь работает двухъярусная языковая ситуация – и именно на языке шемахоя Б, если вообще это возможно на каком-нибудь языке на этом порочном шарике по имени Земля, поэма Русселя могла бы стать понятной уму.
И вот что затеял Брухо против потопа. Позволь заверить тебя, мой дорогой Крис, ты будешь возмущен не меньше – до белого каления!»
Соул отбросил письмо.
Мой бедный Пьер, и ты бы возмутился, увидев меня в этом кресле, перед экраном с «индейцами».
Я был бы возмущен? А как бы тебя проняло это?
Вот оно тебе – белое каление! И белая горячка.
Дети.
В глазах Соула они были непостижимо прекрасны.
Их мир был прекрасен.
Как их язык.
Он ввел звуковые фильтры для его с Россоном голосов, отрегулировал микрофоны, расставленные везде, где дети могли заговорить.
Но сейчас они молчали.
У него были сотни часов их разговоров на пленке, от самого раннего лепета до предложений, которые они теперь составляли самостоятельно, – внедренные предложения о внедренном мире. Он навещал их, играл с ними, показывал, как пользоваться лабиринтом, учебными куклами и оракулами, – и все это в речевой маске, которая сглатывала слова, отсылая в компьютер для пересортировки и трансформации.
Говоря откровенно, ему не требовалось слушать их и наблюдать со стороны, точно влюбленному маразматику-педофилу. Запись велась с компьютера, и все осуществляли автоматы. Все, что говорили дети, чутко стерегли сверхчувствительные микрофоны-жучки и сохраняли на пленке. Самые интересные и неожиданные места распечатывались специально для него.
И все же чрезвычайно полезно наблюдать за детьми лично. Нечто вроде терапии. Постепенно мрачное чувство отчужденности отпускало.
«Мир» Соула был не единственным в Гэддонском Блоке. Здесь находилось еще два подвала с детьми: «Логический», который управлялся Дороти Саммерс, и «Чужой», изобретенный психологом Дженнисом.
Системы жизненной поддержки трех миров управлялись автоматически, так же как и речевые программы. Все меньше и меньше причин оставалось спускаться туда лично, тем более дети становились старше и самостоятельнее. И все менее желательным становилось личное присутствие. Боги должны иметь причины для своего появления, как шутил их величество Сэм Бакс, директор Преисподней Гэддона.
Всезнающий попрыгунчик Сэм Бакс. Оставим ему руководство политикой. Зарабатывание денег. Общества и фонды, армейские связи, охрана и секьюрити. Все это – не наше дело. А Пьер пусть занимается политикой Бразилии. Не надо уважать во мне политика. Оставьте меня, черт побери, заниматься своим делом!
Здесь, где живут дети моего разума: мой Рама, мой храбрый Видья, моя возлюбленная Гюльшен, моя дорогая Вашильки.
Не торопи богов уйти со сцены, Сэм.
На экране Видья открыл глаза и уставился на призраки Соула и Россона. Гигантские губы двигались медленно: огромные, безобразные рты говорили с ним на «поганом языке».
А ночью, когда дети спят, их речь поддержит шепот микрофонов, гипнотробов, обучающих во сне.
В столовой Соул снова схлестнулся с Дороти.
Пережевывая жилистое тушеное мясо, он размышлял о такой же неудобоваримости характера Дороти. Она постоянно подтрунивала над его опасной, по ее мнению, любовью и привязанностью к детям. К счастью для заключенных, напарник Дороти, Россон, был теплокровным человеческим существом.
– Дороти, а ты представляешь, что случится с этими детьми, когда он вырастут? – ляпнул он вдруг. – Что их ждет в ближайшие сорок-пятьдесят лет?
Коллега надула губы.
– Думаю, половое влечение можно держать под контролем.
– Я не о сексе. Что ты скажешь о них как о взрослых людях? Что с ними будет? Ведь мы над этим даже не задумывались.
– А надо ли? Пространства всем хватит.
– Какого пространства? Дальнего космоса? Пространства в колбе термоса, выброшенного в космический океан в направлении ближайшей из звезд? И кому хватит? Команде для космического путешествия?
В том, что проглатывала Дороти Саммерс, похоже, хрящей не было.
– Говорила я Сэму, не надо брать в экспериментальную группу женатиков, – уколола она. – Не представляю, чем можно помочь обществу, родив собственного ребенка.
Соул тут же подумал о Видье – еще прежде, чем вспомнил о том, что его «собственный» ребенок – это Питер…
– Вы хоть представляете, насколько велико население земного шара? – обличительно спрашивала она. – Зрительно представляете? Всех детей, которые родятся до конца сегодняшнего дня – или до наступления ночи, – унесет в результате одного несчастного случая. И не надо мне сморкаться в жилетку, мой друг, если промочили ноги зимним утром.
Соул только криво усмехнулся.
– Тем более, представьте, как сложилась бы судьба этих детей подземелья, если бы они не попали сюда? Гэддон для них – это просто пещера Алладина. Кем бы они были теперь? Королями помоек?
– Пещера Алладина? – откликнулся он. – Что ж. Может, они еще скажут «Сезам, откройся» и передадут нам, несчастным смертным, джинна в бутылке?
– Здесь нет ничего смешного, Крис. И скажу вам еще кое-что: если это не сделают они, то это сделает кто-то другой. Русские уже отмачивают и не такие штуки в своих психоневрологических клиниках, куда прячут лучшие мозги страны!
– Кошмарное мясо! – сказал Соул, надеясь вырваться из ее когтей. Однако Дороти прочно вцепилась в него, как в кусок мяса на вилке: еще бы, ведь сам Сэм Бакс направлялся в их сторону со своей порцией гуляша. Какой случай скрестить клинки на глазах у начальства!
– Слышали анекдот про венерианскую мухоловку? И Сэм рассказал им анекдот из области черного юмора, ловко задев чувства Дороти – как старой девы, и Соула – как человека сентиментального. Ситуация была натянутой до предела – очевидно, Сэм хотел, чтобы подчиненные были сегодня на высоте.
– Некая старая дева жила в одном из нью-йоркских небоскребов, где запрещено держать даже золотых рыбок, – весело рассказывал Сэм, орудуя вилкой. – И пришлось ей купить домашнее растение, которое скрасило бы ее одиночество. Венерианскую мухоловку. Это растение умеет считать до двух, так что в некотором роде является мыслящим существом.
– Растение умеет считать? – хмыкнула Дороти.
– Чистая правда! Кто-нибудь тронет ловушку этого ботанического капкана – скажем, попала песчинка – и реакции никакой. Но как только происходит два прикосновения: скажем, села муха и разминает лапки – челюсти моментально смыкаются. Это же настоящая система счета – мышление или что-то вроде того. Ну так вот – у этой девушки… простите, женщины, квартира была чистой и ухоженной. К тому же с кондиционером. И расположена так высоко, что мухи туда не залетали. Пришлось ей выкармливать орхидею кошачьими консервами. И так прошло года два, пока однажды старая дева не обнаружила в кухне муху. Она решила побаловать свою мухоловку и скормила ей насекомое. Челюсти захлопнулись. И через несколько часов мухоловка скончалась от пищевого отравления. Чушь! Она погибла от соприкосновения с реальностью!
– Или с ДДТ, – буркнула Дороти.
– От опасностей замкнутой среды, вот как бы я это назвал! И вот мораль. Улавливаете? Любая опасность, с которой дети столкнутся, не имеет ничего общего с их существованием в этих трех подвальных мирах.
Сэм доел свой гуляш и откинулся на стуле, одарив Соула и Дороти сытым благожелательным взором.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31


А-П

П-Я